Густав Майринк – Том 3. Ангел Западного окна (страница 43)
Должно быть, застигнутый врасплох этим открытием, я в состоянии полнейшей беспомощности представлял из себя фигуру весьма жалкую и комичную, так как княгиня внезапно расхохоталась, однако не без известного сочувствия в голосе, потом внимательно оглядела меня с ног до головы и сказала:
— Ну что же, это и мне наказание за мою назойливость. Урок на будущее. Итак, оставим взаимные упреки! Счет оплачен, а в таких случаях принято покидать отель.
Она резко повернулась к дверям, и тут мое оцепенение вдруг разом куда-то улетучилось.
— Умоляю вас, княгиня! Только не так! Не уходите в гневе и... и с таким мнением обо мне... о моих манерах!
— Уязвленное тщеславие галантного кавалера, не так ли,
мой дорогой друг? — Она усмехнулась на ходу. — Это пройдет. Всего хорошего!
Поток покаянных слов хлынул с моих губ:
— Княгиня, ради Бога, еще мгновение... Я неотесанный болван, кретин, которому мерещится всякий вздор, идиот, не отдающий отчета в своих действиях! Но... но должны же вы понимать, что я не пьяница и не хам по натуре... Вы ведь не знаете, что произошло со мной в последние часы... чем я был занят незадолго до вашего прихода и что перевернуло все мои мысли...
— Я как раз подумала об этом, — сказала княгиня с неподдельным участием, в котором уже не было и тени насмешки, — видимо, то представление, которое сложилось в мире о немецких поэтах, отнюдь не ошибка и не преувеличение; теперь мне доподлинно известно, что они забивают себе голову романтическими, далекими от реальности мыслями и витают в облаках своих сумасбродных фантазий! Вам надо больше бывать на свежем воздухе, мой друг! Поезжайте куда-нибудь! Развейтесь!..
— Прискорбно, но вынужден признать, что вы абсолютно правы, княгиня, — подхватил я и уже не мог остановиться, — я был бы счастлив оторвать себя от письменного стола и от этих пыльных бумаг, в которых и в самом деле можно задохнуться, и провести мой первый отпуск там, где благодаря посредничеству нашего общего знакомого Липотина я мог бы надеяться на счастье случайной встречи с вами, на возможность искупить вину за сегодняшнее мое поведение...
Княгиня, взявшись за дверную ручку, обернулась, посмотрела на меня долгим взглядом и, поколебавшись мгновение, с шутливой обреченностью протяжно вздохнула — поразительно, но до чего это напоминало мурлыканье огромной кошки!
— Ну что с вами делать?.. Так уж и быть, извольте... Надеюсь, теперь-то вы поняли, что вам необходимо исправиться...
Она с улыбкой кивнула и, вновь опередив меня — я лихорадочно подыскивал способ еще немного ее задержать, — выскользнула за дверь. И лишь когда замок вкрадчиво щелкнул у меня перед носом, я опомнился, но было уже поздно — с улицы донесся прощальный сигнал клаксона.
Распахнув окно, я проводил взглядом бесшумно тронувшийся с места лимузин.
Если ныне все шотландские исчадия ада, в том числе и страшная богиня черных кошек, раскатывают в таких сверхсовременных «линкольнах», то дело плохо: дабы противостоять их дьявольскому соблазну и не погрязнуть в грехах, как в мягких
подушках этого роскошного авто, воистину придется уподобиться святому Антонию, усмехнулся я.
Задумчиво прикрыв окно, я оглянулся и увидел госпожу Фромм, которая застыла там, где минутой раньше, небрежно облокотясь о письменный стол, стояла княгиня. Я вздрогнул, так как в первое мгновение не узнал ее: вся она как-то осунулась, щеки запали, плотно сжатые губы, казалось, навсегда онемели, неподвижный взгляд остекленевших глаз, в которые вмерз невыразимый ужас, был прикован к моему лицу, словно пытаясь что-то в нем прочесть.
Я подавил свое нарастающее изумление, весьма кстати вспомнив собственные перепады настроения, и даже как-то устыдился — в сущности, сам не знаю почему — перед этим новым в моем доме человеком, весь облик которого был окутан ореолом странного целомудрия — даже воздух с ее приходом стал как будто чище... Я поднес руку к лицу: нет, хищный, щекочущий нервы аромат экзотических духов не улетучился.
Потом попытался перед этой необъяснимо симпатичной мне женщиной оправдаться в эдакой шутливой форме:
— Милая госпожа Фромм, вас, наверное, удивила переменчивость моих указаний? Не судите меня слишком строго. Это моя работа, — я небрежно указал на письменный стол, а госпожа Фромм напряженно и как-то слишком пристально проводила мою руку глазами, — и связанные с нею мысли виной тому, что визит этой дамы внезапно оказался весьма кстати. Согласитесь, ничего необычного здесь нет!
— Безусловно.
— В таком случае вы, конечно, понимаете, что с моей стороны было отнюдь не капризом...
— Понимаю лишь то, что вам угрожает серьезная опасность.
— Но, госпожа Фромм! — И я засмеялся, неприятно задетый ее сухим, холодным тоном, так резко диссонирующим с моим — дружеским и даже несколько заискивающим. — Что наводит вас на такие неожиданные предположения?
— Никаких предположений, сударь. Речь идет о... о вашей жизни!
Мне стало не по себе. Или на госпожу Фромм снова «нашло»? Итак, ясновидение сомнамбулы?.. Я подошел ближе. Глаза белокурой женщины фиксировали каждое мое движение и твердо встретили мой взгляд. Нет, такое выражение лица не может быть у человека, находящегося в трансе!.. Я попробовал все обратить в шутку:
— Ну что за фантазии, госпожа Фромм! Успокойтесь, пожалуйста, с этой дамой — кстати, это и есть княгиня Шотокалунгина, русская эмигрантка древнего кавказского рода, разделившая скорбную судьбу всех изгнанных большевиками дворян, — с этой дамой у нас совсем не те отношения, которые... которые...
— ...которые должны быть, сударь.
— ?..
— Вы не властны над ними.
— Но почему?
— Потому что вы ее не знаете!
— Так вы знаете княгиню?
— Да, я ее знаю!
— Вы... знакомы с княгиней Шотокалунгиной?! Черт возьми, это в высшей степени любопытно!
— Я знакома с ней..; не лично...
— А как же?
— Я знаю ее... оттуда... Там все такое зеленое... Не только когда светло — всегда...
— Что-то я вас не совсем понимаю, госпожа Фромм. Там — это где? И что там зеленое?
— Я называю это Зеленой землей. Иногда я бываю там. Эта земля как будто под водой, и мое дыхание останавливается... Глубоко под водой, в море, и все вокруг утоплено в зеленой мгле...
— Зеленая земля! — Я слышу свой голос словно со стороны, откуда-то издалека. Но эти слова потрясают меня с мощью океанского прибоя. Я стою оглушенный и лишь повторяю: — Зеленая земля!..
— Там все враждебно миру сему; это понимаешь сразу, стоит только попасть туда, — продолжала госпожа Фромм, не меняя какой-то безучастной, характерно холодной, почти угрожающей тональности своего голоса, в котором тем не менее слышались скрытые модуляции страха.
Справившись с минутным оцепенением, я осведомился, подобно врачу, осторожно нащупывающему правильный диагноз:
— Скажите, пожалуйста, какая связь между «Зеленой землей», которую вы иногда видите, и княгиней Шотокалунгиной?
— Там у нее другое имя. Напряжение стало невыносимым.
— И что это за имя?!
Госпожа Фромм помолчала, потом, глядя на меня с отсутствующим видом, как-то неуверенно произнесла:
— Я... я сейчас забыла...
— Вспомните! — почти крикнул я.
Но она с мучительно искаженным лицом лишь качала головой... Я чувствовал, что эта женщина в моей власти: если раппорт[32] установлен, то имя должно всплыть из глубин сознания. Однако госпожа Фромм словно онемела; взгляд ее стал блуждающим и впервые ускользнул от моих настойчиво-пристальных глаз. Я видел, что она сопротивляется и в то же время инстинктивно пытается зацепиться за меня. Ну что ж, не буду навязывать ей мою волю и попробую не смотреть на нее, чтобы она пришла наконец в себя...
Но ожидаемой релаксации не последовало, госпожа Фромм сделала какое-то судорожное движение. Я не знал, что и думать: она вдруг вся напряглась и осторожно, словно входила в воду, шагнула вперед... Потом еще раз и еще... Медленно прошла мимо меня такой беспомощной, трогательно-неуверенной и покорной походкой, что у меня перехватило дыхание и мне безумно захотелось прижать ее к груди, успокоить, как давным-давно утраченную возлюбленную, как мою собственную жену. Пришлось мобилизовать всю силу воли, чтобы не сделать того, что уже произошло в воображении.
Госпожа Фромм миновала мое рабочее кресло и остановилась у торца письменного стола. В ее жестах ощущался какой-то странный автоматизм; взгляд неестественно широко открытых глаз был мертвенно-неподвижен. Губы дрогнули, она заговорила... Чужой незнакомый голос произносил слова быстро и не совсем внятно:
— Ты снова здесь? Ступай прочь, проклятый живодер! Меня ты не обманешь! И тебя, тебя я тоже вижу — вижу твою серебристо-черную змеиную кожу... Я не боюсь, у меня приказ... я... я...
И прежде чем я успел уловить смысл этой скороговорки, ее руки каким-то кошачьим движением внезапно вцепились в черненое серебро тульского ларца, последний подарок барона Строганова, который я по рекомендации Липотина так тщательно устанавливал по меридиану.
— Наконец-то ты у меня в руках, серебристо-черная гадина, — прошипела госпожа Фромм, и ее быстрые, нервно дрожащие пальцы хищно побежали вдоль орнамента ларца.
Первой моей мыслью было вскочить и вырвать вещицу у нее из рук. С некоторых пор странное суеверие поселилось в