Гуля Ларина – Мыс Марии (страница 3)

– «Гармонии» – нормально.

– Нормально? – махнула рукой Кэт. – Ну понятно.

– Ты вот «Кладбище»6 Вирасетакула смотрела?

– Понравился тебе, да? Но, согласись, «Дядюшка Бунми»7 – больше притча, чем «Кладбище», он был поэтичнее и тоньше, это больше про искусство. Чистый маньеризм. Это же Бутусов8 от кино.

– И явно получше «Лошади» твоей.

– Глупо сравнивать. Европа и Азия. Вообще, как твёрдое и синее. «Туринская лошадь» – это хроника Апокалипсиса. Акт божественного творения наоборот. Бог умер. Ницше сказал. Он понял это в Турине, когда на его глазах кучер отхлестал ни за что несчастную лошадь. Бог умер в кучере. Апокалипсис одного конкретного человека, который за шесть дней лишился всего, что создал Творец. Это как в «Нелюбви» у Звягинцева9. Когда в начале главный герой слушает, как по радио говорят о том, что надвигается предсказанный майя конец света, а потом весь фильм режиссер просто кричит каждым кадром: «Оглянитесь, какого еще конца света вы ждете? Апокалипсис уже наступил».

Кэт медленно поднялась, прошла на кухню, потом – в коридор. Нашла валяющуюся на полу сумку, нащупала кошелек, предложила:

– Пойдем-ка, народ, пройдемся.

Она хотела убедиться, что никакого человека в черном нет, что он на самом деле ею выдуман. Сделала шаг к двери, но замерла. По квартире разнеслась писклявая трель звонка. Таня появилась внезапно, будто ниоткуда, прошмыгнула мимо, резко повернула ключ в замке. В квартиру ввалились два полупьяных товарища, один из них поправил съехавшие очки.

– Коньячок домашний заказывали?

– Часа два назад, – укоризненно смотрела на них хозяйка квартиры.

– Мы немного в сквере посидели. Такие погоды стоят, коллеги, а вы тут тухнете.

Таня молча сняла с плеча очкастого парня рюкзак и вытащила три бутылки.

– Ребзя, экспедиция к центру земли временно отменяется. Гуляем дальше.

Сашка уже успел схватить гитару и что-то напевал себе под нос. Кэт хотела снова закрыться на балконе, но Таня быстро схватила ее под руку и повела в зал. Кино там уже не обсуждали, от неспешных сибаритских разговоров перекинулись на политику. Кэт осторожно поднялась и, легко пошатываясь, вышла на балкон.

– Да что с тобой сегодня? – прогремело прямо над ухом, и Кэт вздрогнула от неожиданности. Будто уснула, не слышала, как открылась и захлопнулась дверь, не видела, как Таня вышла покурить. Кэт попыталась взять себя в руки, выдавила:

– Все нормально. Нервы расшатались совсем.

– Просто так или с чем-то связано?

Кэт пожала плечами.

– У тебя тоже маниакальные идеи как у твоей Оли?

– А что у Оли? – сразу спросила Кэт.

– Она мне сегодня все уши прожужжала своей Либереей10. Знала?

– В общих чертах, – кивнула Кэт.

– Ну поразительно же. Есть у человека собственная мифическая Либерея, без следа утерянная, как Грозновская. Коллекция книг, которые могли бы быть когда-то написаны, но которые так никто и не написал.

– Да, она любит их собирать. Глупо?

– Да нет, в чем-то она права. Чем ненаписанные книги отличаются от утраченных навсегда? Софокл11 написал сто двадцать три пьесы. До нас дошли только семь. А остальные сто шестнадцать? Как будто и не существовало их никогда. А Сапфо12? Одно полное стихотворение, представляешь, только одно. В остальном же – только упоминание ее имени. В воспоминаниях других людей.

– Но она не из Олиной Либереи. Ее стихи все же когда-то были.

– Что-то есть в этом очень важное, – продолжала Таня. – Правда. Вот ты знаешь, например, что-нибудь об Агриппине13 – сестре Калигулы, внучке Тиберия14, жене Клавдия15 и матери Нерона?

– Нет, почти ничего.

– А о Гите Уэссекской?

– Нет, кто это?

– Английская принцесса, первая жена Владимира Мономаха и, возможно, мать Юрия Долгорукого. Но это не точно. Что мать – не точно. Потрясающая женщина. Скорее всего, участвовала в Первом крестовом походе, представляешь? И мечтала написать мемуары. Только вообрази, сколько всего она могла нам рассказать о тяготах женщины в таком сложном путешествии. Миллионы невысказанных слов, тысячи предложений, сотни абзацев, десятки текстов. А Лидия Делекторская? Слышала? Нет? Ну Лидочка, русская переводчица, муза Анри Матисса. Дружила с Паустовским, переводила его на французский. Или Маргарет Штеффин16. Большая любовь, редактор и соавтор Бертольда Брехта17. Сколько она за него переписывала, а сколько накидывала идей? Никто не знает. Потрясающие, но их никто не помнит давно. Даже в России. Даже русскую Делекторскую. Или ту же Штеффин, которая умерла здесь, в Москве.

– Что она делала в Москве?

– Была проездом, с Брехтом. Они собирались ехать во Владивосток и уже оттуда на пароходе – в Сан-Франциско. Туберкулез последней степени. Ее пришлось оставить в Москве. Телеграмму о ее смерти Брехт получил в Иркутске. Ехал по Транссибу, прикинь. А ты о ней даже не слышала. Их никто не помнит. Парамонова их коллекционирует, знаешь? Все мечтает собрать особую энциклопедию. Она же права. Их мысли и слова – это же целая утраченная библиотека. Либерея. Навсегда потерянная, которую мы уже никогда не обретем.

– Да-да, феминистка Парамонова не могла не знать всех этих дамочек.

Дверь на балкон рывком распахнулась. Улыбающийся Жэка, выглядевший немного протрезвевшим, переступил низкий порожек.

– А что это вы здесь делаете? Там ваши режиссеры «Трудно быть богом» Германа18 обсуждают. Кэт, это же твой конек. Не хочешь высказаться? Они там, кажется, все неправильно поняли.

– Я в «Фейсбуке» все написала, хватит, пожалуй. К тому же с ними хорошего спора не выйдет. Так, обмен терминами. Для спора еще хоть один критик нужен.

– А я пойду послушаю! – объявила Таня и выбежала.

Но разговора, похоже, действительно не получилось. Уже через несколько минут Сашка отчаянно наяривал Цоя, и все одурело голосили, нестройно и фальшиво, пьяные, уже окончательно не попадая ни в какие ноты. Сашка был талантливым бездельником. Работу свою ненавидел и делал чаще всего как придется. Потом обезоруживающе улыбался начальнику, примирительно говорил: «Сейчас поправлю», и ему все всегда сходило с рук. Пописывал слишком веселые или слишком грустные песенки, прекрасно играл на четырех инструментах, был обладателем весьма приятного голоса и знал всю историю музыки от первых невнятных настукиваний неандертальцев до самых новых, молодых, неизвестных еще миру исполнителей. Где только он их находил?..

Играл он с упоеньем, пел – с запредельным драйвом. И мог бы, пожалуй, собирать залы. Если бы не был ленивым оболтусом. С сережкой в ухе и татуировкой на всю грудь и руку.

Кто-то уходил, друзья прощались. Кэт сидела на балконе, прямо на полу, и ждала, когда все наорутся и отпустят наконец Сашку, ее соседа по подъезду. Одной идти к себе в Столярный переулок было как-то жутковато. Несмотря даже на то, что дорога занимала не больше десяти минут.

Пьяное воображение вновь погружало ее в какой-то вязкий полубред. Она обессилено сидела, тупо уставившись в одну точку, и ни о чем не думала. Потом услышала, как в квартире забегали. Звонили телефоны, звучали взволнованные голоса.

Когда дверь на балкон снова открылась, Таня вошла очень медленно. Закурила. И сказала, что Олю нашли мертвой на Страстном бульваре.

Было семь утра.

Кэт отказывалась верить, что школьной подруги больше нет. Мозг, защищаясь, подсовывал ей все новые и новые воспоминания. Будто отвлекал от непостижимого.

Ольга Парамонова любила шутить и пересматривать фильмы Тарантино. Даже погибла на ночном Страстном вполне в его дикой кровавой эстетике.

На вопрос, кем она работает, обычно шутила: коллега Булгакова и Ильфа. Она и правда с детства мечтала писать для «Гудка», но за неимением теперь в стране периодики подобного формата пришлось согласиться на ленты «Известий». Признаться, что сообщаешь новости в стране без свободы слова для нее было как-то даже стыдно. Она мечтала быть аналитиком, дерзким автором со строгими – домиком – бровями и навеки застывшей ироничной морщинкой возле рта. Любила всегда знать правду. И всему – истинные мотивы. Задавала циничные вопросы и позволяла себе едкие оценки. Презирала людей и искренне удивлялась, когда встречала в Москве что-то хотя бы отдаленно похожее на человечность. Мечтала написать веселые мемуары, но так и не взялась.

Кэт никогда не умела рассказывать самые тривиальные истории так весело. А ведь в их жизни действительно было много смешного. Вспомнила, как однажды безответный петербургский поклонник Константин анонсировал приезд в Москву в ее день рождения. И как бы невзначай спросил размер ее ноги. Кэт удивилась, но, не задавая лишних вопросов, озвучила свой 36-й.

– Ну ты и бестолковая! – восклицала тогда Оля. – Он же тебя покорить собирается! Боже, он тебе подарит какие-нибудь туфли дорогущие, точно говорю.

Кэт смеялась и отмахивалась, Оля не унималась:

– Тебе надо платье купить вечернее. Нормальное платье, чтоб с такими туфлями не стыдно было надеть. И новое колье.

Они просмотрели все модели самых крутых обувных коллекций, пытаясь угадать, что же выберет Костик. Потом оббегали все магазины и наконец купили наряд, который будет отлично смотреться с любыми туфлями.

– А прикинь, купит мне кроссовки, – хохотала именинница. – Вот будет смешно.

– Какие кроссовки?! Он что, дурак, по-твоему? Кто девушке кроссовки дарит?