Гуля Ларина – Мыс Марии (страница 4)

Кэт была сногсшибательна. Лаконичный белый футляр с умопомрачительным декольте, короткое колье, длинные серьги, собранные в небрежный пучок волосы. Ждали только Костика. Он, прямо с «Сапсана», на бал явился последним. Самого важного в тот день гостя Кэт символично встречала босиком. И он протянул ей большую, с бантом, коробку. Кэт радостно распаковала подарок. Внутри лежали ласты.

– Я знаю, что ты любишь плавать, – торжественно объявил Константин, а Оля, хохоча, заметила:

– Если я решу сделать кому-нибудь самый нелепый подарок на свете, спрошу у тебя совет. Это ведь даже не кроссовки.

Когда в следующий раз Константин собрался в Москву, Оля написала на его стене в «Фейсбуке»: «35, люблю плавать, жду». И нарвалась на скандал от его тогдашней пассии, которая решила, что это возраст и приглашение. Костик краснел, бледнел, оправдывался и не знал, как утихомирить ревнивицу. А Оля какое-то время с нескрываемым удовольствием над ним издевалась, требуя доставить и ей особые петербургские ласты.

Оля обожала забираться на стулья с ногами. Ненавидела квашеную капусту и Киплинга. Ныряла с аквалангом. Знала наизусть все стихи Бориса Рыжего19. Любимому поэту было двадцать шесть. Магическая цифра. Он завязал петлю своими руками, не добредя четыре месяца до двадцатисемилетия.

Она знала английский и немецкий, боялась лошадей и недавно вышла замуж. Она мечтала выучить пять языков, освоить верховую езду и умереть в двадцать шесть, оставив двоих дочерей. Как Корнелия20, сестра гения немецкой литературы Гете. Конечно, она была ничуть не хуже одаренного брата и блистательного мужа Иоганна Шлоссера21. Но не оставила ни одной рукописи. Ни наброска, ни страницы дневника. Только стопку писем к подруге. Неужто Корнелия не писала ничего кроме них – или кто-то потом не посчитал ее записи интересными или сколько-нибудь значимыми? Оказавшись в провинциальном Эммендингене, вдали от ученых бесед жителей университетских Лейпцига и Страсбурга, она непременно должна была записывать свои мысли. Оля в это верила. Через год после смерти своей скромной супруги знаменитый политик, переводчик и историк Шлоссер женился вновь. Кипы оставленных Корнелией бумаг, скорее всего, просто выбросили, расчищая комнаты. Или оставили гнить на сыром чердаке огромного белоснежного особняка с аккуратной красной черепичной крышей. Судьба, достойная непризнанной гениальности. В доме, где она жила, сейчас публичная библиотека. По величайшей иронии судьбы там нет ни страницы, написанной ее рукой. В честь великого брата, который за всю жизнь появился в Эммендингене всего пару раз, – улица, площадь, парк, памятники. А ей посвящен только торговый центр – «Корнелия-пассаж». Пожалуй, неплохо для той, которая не сделала ничего, просто знала пять языков, ездила верхом и умерла в двадцать шесть.

Оля хотела угаснуть стремительно, быстро, в секунду. В двадцать шесть не вышло, и она смеялась, что ничего не успевает. И действительно в итоге не успела. Выучить языки, проскакать галопом и родить двух дочерей.

Была совершенно влюблена и, памятуя о прекрасной истории гениальности и страсти, чуть не написала отцу: «Вышли сто. Венчаюсь». Романтичный жест-плагиат. Повторение завязки печальной истории обычной газетной секретарши двадцати двух лет по имени Зина22, в будущем знаменитой на всю Москву актрисы. Кстати, тоже знавшей латынь. Тоже родившей двоих детей. И жестоко убитой огромным ножом. Для потомков навсегда оставшейся за спинами двух великих мужей – поэта23 и режиссера24. Об одном из них – о Есенине – хотела написать мемуары. Тоже не пришлось. Не успела. Или не дали.

Кэт сидела на узком длинном балконе, а перед глазами мерцали бликами отсветы желтых фонарей, отражающихся в застывших зрачках, разлитая по асфальту вязким приторным вареньем кровь. Видение не давало покоя, леденило с новой силой. Белоснежный туман окутывал все и, рассеиваясь, оставлял ей лишь темный подъезд. Она поднималась по уходящей во мглу лестнице дома в Брюсовом переулке. И видела человека в черном. В его руке блестело лезвие ножа. Он собирался звонить в дверь одиннадцатой квартиры. Оглядывался, видел Кэт, и она бежала вниз, перепрыгивая ступеньки. Озноб каплями ледяного пота стекал по спине, ступеньки подпрыгивали, ускользали из-под ног, перила гнулись как мармеладные конфеты. Кэт падала, вжималась щекой в стену, пытаясь встать. Лестница была пуста. Она мчалась обратно, наверх, на второй этаж, врывалась в приоткрытую дверь. Осколки стекла, кровь, разбросанные вещи. Шесть шагов. Гостиная. Зинаида Райх, навзничь упавшая на пол. Затхлый запах, духота, склеп. Жар и мороз одновременно.

Мир переворачивался. Прошлое и будущее переплеталось, корнями цепляясь друг за друга. На их стыке должно было проглядывать настоящее, но Кэт ощущала только пустоту. Молочное марево. Светлую, как лен, ткань, состоящую из неразрывных нитей. Быстрые, рассекающие пространство искры. Это нож в чьей-то невидимой руке полосовал прочное полотно, и из него сочились легкомысленные красные ленты. Атласные струи падали вниз, превращаясь в алое море. Прошлое и будущее расползалось и вспыхивало черными дырами, кровавые матерчатые полосы уходили в землю. Она видела молнии и всполохи. Семнадцать ножевых ранений, нанесенных Райх, рушили весь мир. Что-то ломалось, трещало и разрывалось. Телеграмма «Вышли сто. Венчаюсь» висела в воздухе, перевязанная красной лентой. Сергей Есенин и Борис Рыжий стояли спиной и плели, каждый себе, смертельное колье. Кэт пыталась выхватить у них веревки, но, длинные и юркие, они превращались в змей. Шипели и не давались в руки. Тонкие, как ужи, и длинные, как анаконды, скользкие гады обвивали ее, и она больше ничего не могла сделать. Обездвиженная, обезображенная, немая.

Глава вторая. Подозреваемый

Больше двадцати пропущенных. Половина из них – с какого-то незнакомого номера. Можно было догадаться, что звонил вчерашний приятель, с которым она попрощалась перед тем, как пришла на Страстной. Точнее, не попрощалась.

По пути домой удалила из соцсетей все фотографии, на которых она в синей спортивной худи с броской белой надписью. Дома – отправила джинсы в стиральную машину, а худи и кроссовки – в мусорный бак. Не поленилась пройти три квартала и бросить в помойку подальше от дома.

Несколько раз пыталась запустить видео, снятое ночью, но не решалась. Не могла себя заставить, слишком боялась опять увидеть безжизненное тело с открытыми стекленеющими глазами.

Перекинула видео на компьютер, написала на листе в клетку: «Если со мной что-нибудь случится – смотреть видео на раб. столе!»

Распустила волосы, надела платье и туфли на каблуках. Слегка накрасилась, проглотила сразу две таблетки от головной боли.

Кэт не знала, зачем вернулась туда. Возможно, так и не верила до конца, ей нужны были доказательства. Хотелось увидеть расчерченный мелом асфальт, огороженный желтой клейкой лентой у самой стены дома. Зевак, снимающих на телефоны, громко обсуждающих ночное происшествие соседок. Но никого не было.

Полицейских, лент и обведенного мелом контура Олиного тела не было тоже. Наверное, так делают только в фильмах.

А был только обычный утренний воскресный бульвар. Очень тихий и снова непривычно пустынный. Она шла прогулочным шагом, медленно, понимая, что попадает в кадр закрепленной под крышей дома видеокамеры. Впрочем, видеозаписи полиция, скорее всего, изъяла и увезла еще ночью. Но привлекать внимание все равно ни к чему. Вдруг какие-нибудь охранники заметят, что девушка слишком надолго задержалась в слепой зоне у злосчастной стены? Как известно, убийц тянет на место преступления. Кэт остановилась как раз почти там, где накануне лежала Оля. А убийцей вдруг почувствовала себя.

Кто-то смыл кровь на асфальте. Однако на стене дома Кэт разглядела красные пятна. От других ночных кошмаров не осталось и следа. Она машинально повернула голову вправо, будто боясь вновь увидеть за металлической изгородью убийцу. Ей даже показалось, что черная тень-призрак стремительно метнулась за угол.

К пугающему дому на Страстном бульваре прибавился страшный человек. Теперь они вместе сводили с ума. Кэт трижды глубоко вдохнула, пытаясь обуздать готовое вылететь из груди сердце. Навстречу шла какая-то женщина, за ней – еще одна, сзади обгонял паренек. Стало не так страшно.

Она прошла мимо Ново-Екатерининской больницы, перешла дорогу, привычно тронула за ногу бронзового Высоцкого, раскинувшего руки и оттого напоминающего распятого Христа. Было что-то библейское в этой фигуре на стыке Страстного и Петровского бульваров. Не то на крест пригвожден, не то взлететь силится. И перевернутая гитара за плечами – безжизненными, слабыми повисшими крыльями.

Было прохладно. Но солнце уже светило вовсю и словно вот-вот собиралось начать безжалостно, по-летнему жарить.

Она прошла по скверу назад, возвращаясь в сторону «Известий», вдыхая аромат жасмина и липы. Замедлила шаг напротив вчерашнего места преступления, увидела то самое дерево, тени от веток которого закрывали накануне лицо черного человека, и шагнула в молодую траву. Каблуки ввинчивались в рыхлую землю, застревали, но Кэт не остановилась. Ей надо было увидеть место, где он стоял. Находят же в фильмах окурки, зажигалки, следы на примятых ступнями газонах.