Гуля Ларина – Мыс Марии (страница 2)

Возле памятника Пушкину было людно. Она остановилась, пытаясь отдышаться. Только теперь позволила себе осмотреться. Человека в черном увидеть снова так и не смогла.

Вытерев двумя неловкими движениями непослушных рук предательски выступившие слезы и пот, она чуть отодвинула рукав куртки на левом запястье. Без семнадцати час. Домой она не пойдет, слишком страшно. Нужно ехать к друзьям, в шумную компанию, где много людей, туда, куда она собиралась, да так и не смогла попасть. Оббежала бронзового поэта, не увидела рядом ни одного такси, поняла, что вызванного просто не сможет дождаться, и ринулась вниз, в метро, перепрыгивая сразу через три ступеньки. На платформе было человек десять. Школьники с гитарами наперевес, целующаяся парочка, три парня, уткнувшиеся в телефоны.

Она ждала, что он вот-вот спустится за ней, и не сводила глаз с эскалатора. На перрон с движущихся ступенек выпорхнула еще одна парочка и шумно спорящая компания. В поезд с Кэт убийца не сел.

Она сползла на сиденье и с облегчением закрыла глаза, когда состав пришел в движение. Ни разу в жизни ей не было так хорошо и спокойно в метро. Кэт даже пожалела, что ехать всего одну остановку. Окончательно перевела дух, почти автоматически вытащила зеркальце и ужаснулась. Тушь потекла и черными разводами исполосовала все лицо. Лоб и нос были в красных пятнах, щеки, напротив, смертельно бледны. Волосы растрепались, наэлектризовались и теперь торчали в разные стороны, цепляясь за спинку сидения и поручни.

Кэт, как смогла, стерла влажной салфеткой обезображивающую вместо того, чтобы украшать, черноту, туже собрала волосы в хвост.

Громкая песенка показалась какой-то глупой и чужой. Она осталась где-то в спокойном, несуществующем больше вчерашнем дне. Кэт несколько секунд тупо пялилась на экран своего смартфона, пытаясь узнать незнакомый, не записанный номер. Потом начала боязливо оглядываться по сторонам, вновь задрожала и сбросила вызов. Выходя из вагона, отключила телефон.

До девятиэтажки в Зоологическом переулке она долетела чуть больше, чем за пять минут. Тело безбожно потело, выработав за этот день и физический, и эмоциональный максимум. Дыхание сбилось, руки отказывались слушаться и висели безвольно, неспособные на простейшее движение. Сил не было, их выпил, высосал безжалостный Страстной бульвар.

Лифт не работал. Уже наверху, в пролете между этажами, Кэт осторожно выглянула в пыльное окно. Человек в черном стремительно подходил к подъезду. Стараясь не шуметь, перепрыгивая через три ступеньки, она взлетела выше, на пятый этаж, и, с трудом подняв безжизненную, будто чужую, руку, нажала на звонок.

Где-то далеко внизу с резким скрипом открылась дверь в подъезд. Медленно и почти бесшумно, будто прислушиваясь, кто-то крался по ступенькам. В гробовой тишине каждый шаг незнакомца казался раскатом грома. Преследователь поднимался все выше. В просвете между перилами уже можно было разглядеть его черную спину. Кэт вытащила телефон, чтобы снять убийцу на видео, но молния на сумке скрежетнула слишком громко, пришлось замереть. Остановился и незнакомец. Он вслушивался в тишину подъезда несколько секунд, потом снова начал подниматься. На этот раз гораздо быстрее. Кэт похолодела и еще раз отчаянно надавила на кнопку звонка. После этого вжалась спиной в дверь и чуть не упала, когда она рывком распахнулась.

Резко увеличивающаяся полоса света, хлынувшего в подъездный коридор через высокий дверной проем, озарила почти всю лестницу. Она была пуста.

На пороге испуганную гостью буквально подхватил Сашка, сосед и старый друг. Кэт зажгла телефонный фонарик, по-тигриному выпрыгнула назад, в темноту, и посветила вниз, свесившись через перила. Она пыталась выхватить лучом каждый темный угол. Никого не было. Вернулась, рывком захлопнула дверь. Сашка, задорно перебирая струны невесть откуда взявшейся гитары, радостно крикнул:

– Привидение увидела? – Захохотал, заиграл громче и, пока Кэт судорожно запирала дверь на все замки, старательно протягивая гласные, запел, вальяжно прохаживаясь по широкому коридору: – Подруга милая, кабак все тот же. Все та же дрянь красуется на стенах, все те же цены. Лучше ли вино? Не думаю, не лучше и не хуже. – Сделал паузу, выжидая, когда она развяжет шнурки на кроссовках, и, рисуясь перед вывалившими в коридор зрителями, бросив: «Подпеваем», заголосил с новой силой.

– У тебя вечер Бродского сегодня? – пробормотала Кэт, но Сашка уже не слышал.

Кроссовки полетели в стороны, а сама она тяжело навалилась на дверной косяк.

– Ну чего как неродная? Забегай! – подхватила ее под руки Таня, университетская подруга и хозяйка. – Запеканку овощную будешь?

– Гостья молча помотала головой, Таня посмотрела на подругу с тревогой.

– Ты в порядке?

– Да, – кивнула Кэт. – Мне показалось, что кто-то гонится за мной от метро, и я побежала.

– Никто не гнался?

Кэт покачала головой, а Танька впихнула ее в ванную, протянула полотенце.

– Умойся и иди пить виски.

В комнате отчаянно горланили «Алису», в кухне, гогоча, обсуждали какой-то бездарный спектакль, пытались сформулировать ошибки режиссера, чтобы потом, при встрече, утопить его в безжалостном потоке конструктивной критики. В коридоре – где-то между туалетом и ванной – негромко выясняла отношения какая-то парочка. Здесь всюду была жизнь. И не было места смерти. Кэт стояла и слушала, как мерно, успокаивающе шумит вода. Она подставила под кран лицо, ощущая, как прохладные капли скатываются по подбородку. Страх, захваченный водным потоком, соскальзывал вниз и, закручиваясь в маленький водоворот, бесследно сползал в канализацию. Мир снова обретал контрастность и четкость линий. Ей казалось, что она только что открыла глаза в новом, другом утре. Казалось, что она перепутала реальность с нестройным ночным кошмаром. Так бывает, если просыпаешься слишком резко. Кэт отказывалась верить в истинность глупого нестройного, нелогичного сна, убеждала себя, что странный пустынный Страстной – пригрезился, она сама его выдумала. И пугающая фигура, будто надевшая вместо бус легкомысленную красную ленту, так напоминающая ее школьную подругу Олю, пригрезилась тоже.

Когда Кэт вошла в зал, Сашка налил ей виски и снова схватился за гитару.

– «Meds» Placebo слабо? Кэт, давай, ты же текст помнишь.

Кэт покачала головой.

– Нет, давай Цветаеву.

– Только не Цветаеву! – взмолились Танины гости. Кэт вздохнула и вышла на кухню. Друзья пели Placebo, потом несколько песен RHCP, потом перекинулись на творчество Курта Кобейна. Пару раз нестройно проорали что-то из Цоя, после которого были «Сплин», Башлачев и Высоцкий.

Они смеялись слишком громко, а кричали чересчур надрывно. Кэт уселась на балконе, закрыла дверь. Та, правда, не спасала, но Кэт старалась не обращать внимания, удивляясь, как еще не пришли соседи.

Дверь вдруг распахнулась, как будто ее открыли ногой. На балкон ввалился Сашка.

– Что стряслось? – спросил он, протягивая Кэт рюмку. Она пожала плечами, но Сашкин проницательный взгляд буравил, просвечивая. Этот сканер, кажется, считывал мысли. Кэт как можно спокойнее ответила:

– Ретроградный Меркурий.

– У тебя тоже?

– Это астрономическое явление, Сань. Оно у всех.

– Я сегодня это от Оли Парамоновой слышал.

Кэт резко вскинула голову, уставилась на него.

– Она была здесь?

– Да. Где-то за час до тебя ушла.

– Куда?

– Не знаю, а что?

– Да так, вопрос был один. Не срочный, – почему-то соврала Кэт.

– Домой, наверное, поехала. Они весь вечер ругались с Илюхой. Он был пьян, испортил ей настроение, она ушла домой.

– Слава богу, – выдохнула она, понимая теперь окончательно, что все придумала. И ничего страшного на Страстном, конечно, не произошло.

Кэт почему-то захотелось рассказать Сашке обо всех пережитых страхах, а потом позвонить Оле, разбудить ее, выслушать негодование и недовольство. И улыбнуться, засмеяться, окончательно успокоиться. Она на секунду уткнулась лбом в Сашкино предплечье, потом резко вскинула голову, проглотила остатки алкоголя и протянула другу опустевшую рюмку. Уже раскрыла рот, чтобы начать говорить, но Сашка вдруг поднялся. Бутылка, которую он принес с собой, была пуста. Нетвердой походкой друг вышел на кухню в поисках новой.

Послышались голоса. Кто-то полез в холодильник за тем же, за чем и Сашка.

– Ребят, тут все закончилось, – констатировали в кухне. – Придется сгонять на Красную Пресню в наш пабик.

– Можно там и приземлиться, – улыбнулся Сашка. – Или сюда тащим?

– Давай сюда, – решил кто-то. – Там шумно, не поговорить. – И громче, чтобы на балконе точно было слышно, добавил: – Кэт, где бы ты ни была, твой Бела Тарр3 – скука.

– Сам ты скука, Жэк, – проговорила Кэт, чувствуя, как отступает пережитый ужас. – «Туринская лошадь»4 так прекрасна, что, как Джоконда, сама уже может выбирать, кому ей нравиться. Выйди отсюда, не демонстрируй нам свою недалекость. Говоришь ты, а стыдно всей квартире.

– «Туринская лошадь» – самое занудное говно в моей жизни. Я уснул на пятнадцатой минуте. Даже первых фраз не дождался. Что за херня – полчаса ни одного слова.

Жень, потом напомнишь, скину тебе список книг Ницше. Почитаешь. Реально поможет для понимания.

– Кино должно быть понятным без Ницше.

– Кино должно быть искусством, бестолочь ты. Тарр – гений. Давай про «Гармонии Веркмейстера»5 еще что-нибудь скажи мне.