Гу Сяошэн – Облачное перо. Том 2 (страница 3)

В тот год его перевели с заднего склона горы в павильон Юй.

Гун Хунъюй посмотрел на него: «Цзинь Фань, с сегодняшнего дня ты официально станешь Нефритовым стражем переднего склона».

Он кивнул: «Да, Владыка клинка. Старейшины уже заставили меня принести клятву больше никогда не ступать на задний склон».

Гун Хунъюй тихо вздохнул, и в этом вздохе прозвучали и сожаление, и доверие: «Ты не жалеешь, что отказался от почетного звания Рубинового стража, чтобы стать личным телохранителем моего сына Юя?»

«Не жалею. Я с детства был сиротой, скитался без пристанища. Именно секта Гунмэнь дала мне место, которое я могу назвать домом. Будь то Рубиновый или Нефритовый страж, я все равно служу клану Гун».

«Хорошо. Я не ошибся в тебе. Тогда я также попрошу тебя дать клятву. Ты согласен?»

Он поднял руку: «Цзинь Фань клянется, что посвятит свою жизнь защите молодого господина Юя, даже если умру, не отступлю…»

Цзинь Фань быстро вернулся к настоящему и вновь взглянул на Гун Цзыюя. Он почувствовал, как в сердце разлилось тепло: оно того стоило. Он не предал клятвы, а Цзыюй не подвел его ожиданий. Более того, в миг, когда тот взмахнул мечом, он увидел в нем тень прежнего Владыки клинка.

Гун Цзыюй благодарно посмотрел на Цзинь Фаня:

– Я всегда держал обиду на отца…

– Хорошо, что недоразумение прояснилось. Владыка клинка всегда возлагал на вас большие надежды. Не разочаруйте его. Пройдите испытания Трех пределов и укрепите свое положение. Гунмэнь нуждается в вас.

– Обязательно, – серьезно ответил Гун Цзыюй. – Я пойду в комнату изучать карту Гунмэнь.

В личных покоях он подошел к письменному столу и внимательно изучил разложенную карту поместья. С тех пор как Гун Цзыюя назначили Владыкой клинка, изучение карты стало его привычкой. Он вдруг понял, что плохо знаком с Гунмэнь, и с помощью этого хотел осмыслить возложенную ответственность, упорядочить мысли, отличить верных от коварных и взять ситуацию под контроль.

Двери открылись, и вошла Юнь Вэйшань с чайником и тарелкой изысканных сладостей.

Улыбка расползлась по губам Гун Цзыюя и наполнила его глаза светом.

– Барышня Юнь, что привело тебя?

– Слуги сказали, что молодой господин почти ничего не съел за ужином. Я подумала, вдруг вы голодны, приготовила немного сладостей и заварила чай, чтобы успокоить нервы, – ответила Юнь Вэйшань, подходя к столу. – Я хотела взять в лечебнице несколько успокаивающих трав, но с тех пор как в Гунмэнь ввели военное положение, молодой господин Чжи сильно ограничил выдачу трав. Поэтому пришлось взять то, что есть на кухне, и заварить несколько цветков акации[1].

Она собиралась поставить поднос, но мельком заметила разложенную карту. Не успела она вглядеться, как Гун Цзыюй забрал поднос из ее рук и потянул к столу.

– Не хлопочи. Иди сюда, поешь со мной, поболтай.

Послушно усевшись, Юнь Вэйшань сначала расставила пиалы и налила Гун Цзыюю чай, внимательно наблюдая за его выражением лица:

– Молодой господин все еще думает о госпоже Лань?

– С детства я считал, что проницателен и понимаю людей, но так и не постиг сердца собственных родителей… и моего покойного старшего брата. Кажется, я никогда по-настоящему их не знал. Как и эта карта Гунмэнь, – я вырос внутри поместья и думал, что видел все его уголки, но на самом деле не знаком с ним…

– Вы внезапно потеряли отца и брата, стали Владыкой клинка и должны в короткий срок пройти испытания Трех пределов, а в секте одно за другим совершаются кровавые преступления. Естественно, что давление на вас огромно, – мягко сказала она.

– Как бы ни было оно огромно, я не могу говорить об усталости, не могу жаловаться, не могу позволить увидеть свою слабость. Иначе те, кто прячется в тени, воспользуются этим. – Слова Гун Цзыюя были горькими, но голос – спокойным и твердым.

Тем временем в покоях Гун Шанцзюэ по-прежнему было темно. Он не зажигал свет и в одиночестве сидел в углу, окутанный тенями, лишь его глаза ярко блестели в свете луны. Он был подобен лесному филину, высоко сидящему на ветке, зорко выслеживающему добычу и одновременно прислушивающемуся к малейшим колебаниям собственного сердца. Госпожа Уцзи, Гун Цзыюй, Цзинь Фань, Юнь Вэйшань, Шангуань Цянь… – словно фигуры сянци[2], они поочередно вспыхивали в его мыслях.

Внезапная досада охватила его. Гун Шанцзюэ содрогнулся, больше не в силах сдерживать свои эмоции: с госпожой Уцзи он был слишком наивен и действительно просчитался, доверившись ей. И все же ему казалось, что где-то есть несоответствие – но он не мог его обнаружить и оттого чувствовал еще большее бессилие и беспомощность. Он схватил чайную пиалу и в ярости швырнул ее об пол, фарфор со звоном разлетелся вдребезги.

В павильоне Юй Юнь Вэйшань и Гун Цзыюй сидели друг напротив друга. Он пил чай и ел сладости, наслаждаясь поздним перекусом, точно ребенок. Увлекшись, он даже начинал тихонько чавкать, но каждый раз тут же прекращал и смущенно поглядывал на нее.

– Молодой господин может поделиться со мной своими заботами и усталостью. Я, может, косноязычна и не умею утешать, но могу тихо выслушать… или напеть вам мелодию.

Гун Цзыюй вдруг рассмеялся:

– И ты еще называешь себя косноязычной? Да ты остра на язык! Но даже будь ты цветком, понимающим слова[3], я все равно не хотел бы добавлять тебе тревог.

Юнь Вэйшань склонила голову:

– Молодой господин сам назвал меня цветком, так разве цветы устают от чужих тревог?

Гун Цзыюй улыбнулся ее шутке:

– Ты не понимаешь: уход за цветами – настоящее искусство. Если только жаловаться им, они не смогут пышно расцвести.

– Правда?

– Конечно. Если все время говорить дурные слова стакану воды, даже та помутнеет.

– Неправда…

– Я не обманываю тебя. Вот и с цветами так же.

– Тогда что нужно говорить цветам?

– Хвалить их за красоту, разумность и хорошее поведение. Говорить, что они чутки, что их глаза подобны звездам…

– У цветов нет глаз…

Гун Цзыюй, опустив голову к сладостям, тихо пробормотал:

– А я и не про цветы…

Юнь Вэйшань поняла, что «цветок» – это она, и слегка покраснела. В тот же миг знакомый жар вспыхнул в груди – жгучая боль из-за Полумесячной мухи внутри нее.

Гун Цзыюй лишь подумал, что она смутилась, и поддразнил:

– Почему ты так покраснела?

Юнь Вэйшань почувствовала, как все ее тело горит, сердце заколотилось, дыхание сбилось, а живот скрутила боль. Она прижала к нему руку, боясь выдать себя, и тут же поднялась.

– Уже поздно. Молодой господин, вам следует лечь пораньше.

С этими словами она поспешно вышла.

Гун Цзыюй посмотрел Юнь Вэйшань вслед и почесал лоб:

– И правда смутилась?

Услышав хлопок закрывшихся дверей, он криво усмехнулся, опустил взгляд на оставшееся пирожное и, не замечая собственной улыбки, пробормотал:

– Как сладко…

В павильоне Цзюэ Шангуань Цянь стояла у дверей покоев Гун Шанцзюэ. Она постучала и подождала, но ответа не услышала. Немного подумав, она все же толкнула створки в стороны и вошла.

Комната казалась пустой и темной, лишь лунный свет лился от открытых дверей, заставляя предметы отбрасывать смутные тени.

– Второй господин? – тихо позвала она.

Сделав два шага, она почувствовала под ногой что-то твердое.

Шангуань Цянь наклонилась, обнаруживая осколок.

– Брось, – внезапно из темноты заговорил Гун Шанцзюэ. Голос его был холоден и глух, словно острый клинок, покрытый инеем.

Шангуань Цянь вздрогнула, и осколок рассек ей палец. Но она ничего не сказала, лишь поднялась и посмотрела в ту сторону, откуда донесся голос.

Гун Шанцзюэ сидел в кресле в углу, весь утопая во мраке. На мгновение Шангуань Цянь почудилось, что не он сидит в темноте, а сама тьма исходит от него. Он слегка подался вперед, и лунный свет осветил половину его лица.

– Зачем ты пришла?

– Слуги услышали, как что-то разбилось, но не осмелились войти, побоявшись разгневать молодого господина Цзюэ.

– А ты, значит, осмелилась?

– Мне тоже сначала было боязно, но потом я подумала: как бы ни сердился молодой господин, в покоях не должно быть пусто, кто-то же должен прислуживать. К тому же я знаю: второй господин Гун хоть и выглядит пугающим, но сердце у него мягкое.