Грициан Андреев – Галлюцинации со вкусом бензина. Бизарро, хоррор, фантастика (страница 17)
Воздух снова задрожал, глубже, зловеще. Фогель почувствовал тошноту. Он резко развернул винтовку к берёзовой роще. Пусто. Пульс стучал в висках. Где?
Тут – шёпот у самого уха. Холодное дыхание. Слова на гэльском, скрежещущие, словно камни в жерновах:
Фогель крутанулся, приклад ударил в пустоту. Англичанин-друид стоял рядом, немыслимо близко. Уже не в форме. Плащ из сплетённых теней облепил его тощую фигуру, края расплывались в тумане. Эти разбито-янтарные глаза буравили душу Фогеля. От него пахло древней землёй и обожжённой костью.
– Ты истекаешь часами, – пробормотал друид, голос слоился эхом бесчисленных смертей. Палец Фогеля замер на спусковом крючке. Тогда он увидел главное. Истинную аномалию. В груди друида пульсировала полоска невозможной черноты, не камень и не металл, а пустота. Реальность расползалась по краям.
Друид улыбнулся, тонко и жестоко. Позади него снова закричал Бауэр, не от мины, а от тумана, что распускал его внутренности в визжащих воронов. Петля раскалывалась. Время вопило. Фогель бросился вперёд, не к винтовке, а к тёмному осколку в груди друида. Пальцы вытянулись. Холод, превосходящий всякое понимание, впился в плоть. Друид зашипел, звуком, будто трескающиеся ледники. Пять воронов одновременно ринулись вниз.
Рука Фогеля сомкнулась на пустоте. Боль вспыхнула в нём внезапным взрывом – раскалённая кузница, что безжалостно плавила кости и выжигала нервы дотла, оставляя лишь пепел агонии в венах. Зрение раскололось на зазубренные осколки, острые, как битое стекло: голова Шмидта взрывается в багровом вихре и… вот она снова цела, плоть срастается без шва; Дрешнер захлёбывается собственной кровью, густой и солёной и… вот он дышит, живой, с румянцем на щеках; роща берёз полыхает адским костром и… тут же нетронутый снег блестит под ней, девственно чистый.
Сквозь калейдоскоп умирающих времён Фогель увидел правду. То был не капкан. Это была мольба. Бог войны голоден, да. Но этот друид был его цепью, привязывавшей ужас к этому замороженному аду. Жертва означала разбить якорь.
Янтарные глаза друида встретились с глазами Фогеля. В них читался не триумф. Облегчение.
Древние шёпоты хлынули в его сознание:
С рёвом, вырванным из самых бездн души, первобытным, звериным, что эхом отзывался в трещинах разума, Фогель крутанул, вонзая пальцы в эту бездонную пустоту, словно клинок в сердце ночи. Ядро разлетелось в вихре осколков, как чёрный лёд под ударом молота богов. Треск его разорвал ткань реальности, сея паутину трещин в самом воздухе, где тени корчились и угасали в безмолвной агонии.
А затем…
Тишина…
Полная, поглощающая.
Обморожение исчезло. Туман замер. Вороны застыли в воздухе. Фогель уставился на руку. Не обожжённую. Не окровавленную. Перед ним осел друид, плащ теней распался в дрейфующий пепел. Там, где пульсировало ядро, остался лишь бледный шрам в воздухе, гудящий угасшей силой. Единственное воронье перо опустилось, легло на неподвижную грудь друида.
Петли разорваны.
Фогель втянул воздух, пахнущий лишь сосной и сырой землёй. Война продолжалась. Он слышал далёкую канонаду, но петля ослабла. Он поднялся. Внизу Шмидт выкрикивал приказы. Баур стоял целым и невредимым. Дрешнер поправлял каску. Без единой царапины.
Фогель простёр пальцы к шраму в воздухе, трещине в ткани мира, где реальность истончилась до призрачной паутины, и коснулся его кончиками, дрожащими от эха былых бурь. Холодно, как дыхание забытой бездны, что лизнуло кожу. Пусто – бездонная пропасть, где эхом отдавались шаги тысяч неслучившихся смертей. Он знал цену этой тишины: она была вырвана из глубин его естества, цена – осколки души, что теперь звенели внутри, как разбитый колокол. И эта тишина внутри оглушала, тяжёлая, как саван, накрывающий разум. В ней не было покоя, лишь гул отсутствия, что пожирал эхо сердца.
Он спотыкаясь двинулся к роще берёз. Тело друида растворялось, сливалось с инеем. Только янтарные глаза остались, прикованные к Фогелю. Не обвиняющие. Примирившиеся.
Фогель опустился на колени. Кровь стучала в ушах, но шёпоты ушли. Ужас кончился. Странная пустота расцвела там, где раньше жил страх. Он взглянул на руки – руки, что убивали, что спасали. Они казались чужими. Свет преломлялся сквозь деревья, яркий и болезненно обыденный. Внизу Бауэр смеялся над шуткой Шмидта. Фогель вздрогнул. Звук был слишком громким. Слишком человеческим.
Он вспомнил проколотое горло Дрешнера, отсечённую руку Кляйста. Их жизни возвращены, но Фогель знал. Он нёс гниль каждой смерти. Его жертвой была не жизнь. Его жертвой была невинность. Тяжесть сдавила рёбра. Он склонился к снегу, изрыгая желчь в его девственную белизну: судорожно, рвано, словно выворачивая наизнанку саму пустоту внутри, где желудок сжался в комок льда, а глотка корчилась в бесплодной агонии. Ничего не вышло. Мир казался тонким. Хрупким. Он мог бы пробить его кулаком.
Позади послышался хруст сапогов по замерзшему снегу.
Капрал Дрешнер, живой.
– Фогель? Ты в порядке? Выглядишь… бледнее тумана.
Фогель уставился на него. Два прокола на шее Дрешнера исчезли. Лишь гладкая кожа. Но Фогель всё ещё улавливал призрачный запах крови. Видел мерцающий отсвет тех почерневших ран.
– Всё нормально, – хрипло ответил он. Голос скреб по горлу, как гравий. – Просто… холодно.
Дрешнер нахмурился и протянул руку. Фогель не взял её. Его взгляд поднялся в небо. Оно было пустым. Ни одного ворона. Лишь неумолимая серость. Глаза друида потухли, утонули в земле. Последний шёпот коснулся разума Фогеля, не на гэльском. Немецкий. Чёткий.
Фогель содрогнулся. Шрам в воздухе пульсировал. Он знал. Он стал якорем. Тишина была ценой. Он чувствовал, как бог войны грызёт края его сознания. Низкий, постоянный гул за ушами. Мир покрылся ядовитым газом.
Дрешнер хлопнул его по плечу.
– Пошли. Разведка. Двигаемся.
Фогель послушно последовал за ним. Тяжело шагая, он миновал место, где погиб Баур. Где исчез Кляйст. Снег был чист. Без единого следа. Фогель остановился. Набрал горсть снега, прижал ко лбу. Холод ужалил – реальный, острый. Он оглянулся. Единое, идеальное перо лежало там, где пал друид. Он оставил его.
Впереди Шмидт выкрикивал приказы. Баур шутил. Ритм войны возобновился. Фогель поднял Маузер, затвор сработал плавно и точно. Он заглянул в прицел. Вражеская позиция мерцала вдали. Рутина войны.
Палец лег на спусковой крючок. Привычный вес. И всё же перекрестие ощущалось иным. Чужим.
Он снова увидел, как лицо Шмидта взрывается. Снова. И снова. Видения были беззвучны. Крики теперь жили внутри, эхо, запертое в полости, где когда-то жила человечность.
Он выдохнул.
Успокоился.
Снег пропитал штаны насквозь. Холод – единственное, что казалось реальным. Всё остальное – просто… шум. Петля разорвана. Но Фогель? Он разбит.
И тишина кричала.
ВМЕСТЕ… НАВСЕГДА…
– Я люблю тебя, – прошептал он. – Разве ты не мне не веришь?
Но она ему ничего не ответила – она уже крепко спала. Он хотел бы разбудить её, но ему нравилось смотреть, как она спит. В этом было что – то завораживающее, и он не хотел нарушать очарование, которое, как он знал, было создано только для него. Он никогда не видел никого красивее. Никогда! Ее черные, как смоль, волосы шелковой волной ниспадали на плечи и грудь. Нежная белая кожа, алые губы, изящные щеки делали ее похожей на ангела. И ее глаза, огромные, зеленые, в обрамлении длинных ресниц, казались бездонными колодцами, в которые можно упасть и никогда уже не выбраться на поверхность. Ее тело было таким же совершенным, как и ее лицо. Его изгибы, изящные линии, нежная кожа, тонкие руки и ноги, точеная фигура – все это вызывало желание обладать ею. Она была прекрасна.
Он осторожно погладил её волосы, провёл рукой по щеке, по шее, наслаждаясь её близостью и прислушиваясь к её ровному дыханию. От неё исходило тепло, и его рука, скользнув по её телу, нашла грудь, ощутив её мягкость и упругость. Но он был осторожен, чтобы не разбудить её. Она была так прекрасна, что он боялся, нарушить этот момент. Он вдохнул ее запах, ее кожу, ее вкус. Запах. Как же он любил ее запах. Он вдыхал его снова и снова, желая запомнить навсегда. В нем была и свежесть, и пряный аромат ее духов. Она пахла так, как пахнет только она. В его ушах стоял звон от ее дыхания. Нежно прикоснувшись своими губами к ее губам, он ощутил вкус ее дыхания. Он вспомнил их сладкий, пьянящий поцелуй. Он мог бы целовать ее вечность. Он мог бы любить ее всю жизнь. И он знал, что она любит его всем сердцем, но он никогда не сможет предложить ей то, чего она хотела. И поэтому она сказала, что это их последняя ночь. Она сказала, что они не могут быть больше вместе. Он ждал этого, зная, что это произойдет. Поэтому он продолжал лежать, любуясь ею. Он был готов.
Ее волосы рассыпались по подушке, и он запустил в них пальцы, глубоко вдохнув ее аромат. Он думал о том, что будет скучать по ней. Будет скучать по ее голосу, ее взгляду, улыбке. Но он должен был сделать это. Ради ее же блага.
– Я люблю тебя, – сказал он снова.
Слова вырвались у него неожиданно, без подготовки, но он уже не мог остановиться. В них была вся его любовь, все его страдания, его вера, его надежда. Все, что он хотел сказать, но не смог. И у нее не осталось выбора, кроме как принять это признание.