Грициан Андреев – Галлюцинации со вкусом бензина. Бизарро, хоррор, фантастика (страница 15)

Солдаты фастфуда кувыркались в воздухе, как если бы все они вдруг оказались в космическом пространстве, их конечности отчаянно пытались закрепиться на разрушающихся валах картофельного пюре. Не лучше обстояли дела и у овощных защитников: их растительные формы были разорваны на части силой взрыва. Какофония войны сменилась пронзительным воем, который разорвал тишину, став единственной константой среди хаоса.

В воздухе висела кокаиновая пыль – грибок, выросший из осколков взрыва. Она прилипала к каждой поверхности, удушливым покрывалом окрашивая все, к чему прикасалась, в аляповатый белый цвет. Мир превратился в макабрический натюрморт, в картину из разбитых жизней и забытых сражений, застывших в момент чистого, ничем не сдерживаемого ужаса. Некогда твердая земля превратилась в миазмы крахмала и разрушения, в кошмарный пейзаж, который кружился и смещался под их ногами, словно пытаясь поглотить их целиком.

А затем, с внезапностью, поразительной, как удар молнии, все изменилось. Крепостные стены, тлеющие останки овощной империи, сам воздух вокруг – все исчезло во вспышке раскаленной боли. Солдаты фастфуда кувыркались в пустоте, пахнущей кислотой и отчаянием, остатки ярости кокаиновой бомбы обжигали ноздри и щипали глаза.

Окружающий мир стал влажным и теплым, запах желчи поднимался, когда их пронесло по туннелю тошноты. Они были уже не на поле боя, а в муках чудовищной, потусторонней силы. Звук разрывающихся снарядов сменился ревом зверя – зверя, которым был желудок Барни.

5.

Барни склонился над унитазом, горячие потоки содержимого желудка обжигали его горло. Глаза щипало от слез, тело содрогалось в мучительных спазмах. Комната кружилась перед ним; плитка сливалась в расплывчатые черно – белые пятна, и остатки недавнего пиршества, смешавшись в невообразимой палитре, покрывали фарфор зловещими мазками.

Из глубины его измученного организма вырывались густые, вязкие массы, наполненные остатками жирной еды и алкоголя. Каждый новый выхлоп сопровождался громким, отвратительным хлюпаньем, эхом разносящимся по маленькой ванной комнате. Рвота имела темно – зеленый оттенок, словно Барни извергал из себя самые токсичные соки своего тела.

Запах был невыносимым – смесь кислоты, гнили и перегара, которая заставляла не только слезиться глаза, но и вызывала новые приступы тошноты. Барни чувствовал, как каждая порция рвоты вытягивает из него последние капли энергии, оставляя его еще более ослабленным и изможденным.

Когда спазмы наконец начали утихать, Барни осторожно отодвинулся от унитаза, его ноги дрожали. Он опустился на пол, прикрыв лицо руками, и позволил слезам свободно стекать по его щекам. Взгляд упал на фарфор, покрытый отвратительными следами его болезни, и в его душе вспыхнуло чувство глубокого отвращения к себе.

6.

Окруженный гибельными последствиями кровавой бойни, Салями лежал в багровом море их общей гибели, сжимая в дрожащих руках семейную фотографию. Лица его детей, на которых навсегда застыла улыбка, резко контрастировавшая с гримасой, застывшей на его собственном лице, казалось, судили о нем по глянцевой бумаге. Было ли это тем будущим, за которое он боролся? Мир, где простая радость от бургера и картошки фри могла привести к такому результату?

Овощные внутренности переплетались с мясом его товарищей, образуя гротескный гобелен того, что когда – то было местом битвы, а теперь превратилось в картину последствий кошмара. Крики его людей, запах горелого мяса и горький вкус поражения заполнили все его чувства. Сердце колотилось в груди, как барабан, возвещающий об окончании трагической пьесы. Битва была проиграна, война, похоже, закончилась.

Рука капитана Салями еще крепче сжимала семейную фотографию, на которой теперь блестели остатки еды, которую он поклялся защищать. Ирония не покидала его. То самое, за сохранение чего он боролся, – потворство фастфуду – привело к этому: поле битвы пищеварительного отчаяния, кулинарный Армагеддон, разыгравшийся в игре престолов.

Боль становилась все сильнее, каждый спазм напоминал о жизнях, потерянных в борьбе с тираническим генералом Чечевицей. Его глаза обшаривали обломки в поисках хоть какого – нибудь следа его бойцов, но находили лишь неопознаваемые остатки того, что когда – то было гордым взводом. Табачные десантники, морские марихуановые пехотинцы, капитан Дэниелс – все они были поглощены яростью взрыва. Запах горелого мяса и овощей смешивался с едкой вонью желчи и алкоголя – тошнотворный букет, который, казалось, дразнил его тщетностью их борьбы.

Капитан Салями закашлялся, во рту появился привкус кисло – сладкого соуса и картофельного пюре. Его зрение потускнело, некогда яркие краски мира превратились в тусклую серую палитру. Он знал, что его конец близок, что объятия мрачного жнеца так же неотвратимы, как и тяжесть его поражения. Крики его взвода эхом отдавались в его сознании – хор потерянных душ, застрявших в бездне, которую он сам же и создал.

Вокруг становилось все темнее, тени удлинялись, словно руки мстительного духа. Во мраке он увидел скрюченные, безжизненные фигуры своих товарищей; марихуановых пехотинцев, их лозы засохли и почернели, больше не шепча сладкие ноты о победе; и табачных десантников, их некогда гордые сигарные пусковые устройства теперь были смятыми трубками отчаяния.

Зрение расплывалось по мере того, как его сознание ослабевало, а конец битвы трагическим крещендо разыгрывался в театре его разума.

Капитан Салями сделал последний вздох и погрузился в вечный покой. Семейная фотография выскользнула у него из рук, а изображения его детей и жены, их улыбки, навсегда застывшие во времени, начали растворяться в кислотном рагу.

_{УТРЕННЕЕ ЧАЕПИТИЕ}

Мир оказался на грани распада в тот момент, когда Марк заварил чай. Казалось, что это должно было быть обычное утро, но всё пошло наперекосяк, как только вода в чайнике закипела. Вода не просто бурлила – она начала выплёскиваться через носик, разлетаясь в воздухе с воплями, как маленькие, парящие головы. Они кричали и смеялись, свиваясь в танце сумасшествия, пока не растворились в воздухе.

– Да что за…? – возмутился Марк и уставился на чайник, хлопая глазами. В голове крутилась мысль, что он еще спит или съел что – то несвежее на ужин. Но, прежде чем он успел решить, является ли это галлюцинацией, кухонный стол под ним начал двигаться. Нет, не просто двигаться – он начал расширяться, словно кто – то накачивал его воздухом, и в считанные секунды стол стал длиной с футбольное поле.

Марк подошел к раковине, чтобы умыться прохладной водой, но из нее тут же вылезла рука. Не человеческая – рука из макарон, тонких и маслянистых, которые слипались, когда она тянулась к Марку, пытаясь ухватить его шею. Он отшатнулся назад, но наступил прямо на банку с кофе, которая с грохотом открылась, и тысячи маленьких кофейных зерен начали прыгать по полу, выкрикивая бессмысленные слова на языке, похожем на комбинацию криков чаек и стонов старого дивана.

– Ну что это за чертовщина? – простонал Марк, когда стена кухни начала плавиться, стекая, как мягкое мороженое в июльскую жару. На её месте возникли гигантские уши. Они все слушали, наклоняясь к нему, как если бы его дом вдруг решил подслушивать его мысли.

Марк бросился к двери, но её больше не было. Вместо нее стояла арка из книг, которые, похоже, были напечатаны вверх ногами. Он выдернул одну и открыл на случайной странице, но текст был непонятным – предложения состояли только из звуков, которые его мозг не мог воспроизвести. Однако страница начала тихо смеяться.

– Дружище, – прошептала книга, её страницы начали листаться сами собой, издавая звук, похожий на фырканье в замедленном времени. – Теперь ты не человек, ты чай!

Марк оглянулся и заметил, что его рука действительно стала фарфоровой. Его пальцы начали сжиматься, превращаясь в ручку кружки. Он попытался закричать, но вместо звука из его рта выплеснулась горячая вода с мелкими лимонными дольками. Его лицо превратилось в гладкую, круглую поверхность с рисунком цветочков, а голова – в чайник с колпачком на носу.

– Нет! – закричал Марк, но вместо слов из его горла раздался свист закипающего чайника. Он больше не чувствовал своего тела, только жаркий пар, вырывающийся из его нутра.

Комната продолжала плавиться и взрываться одновременно, потолок превращался в толпу зевак с лицами из пончиков, которые шептали друг другу непристойные вещи. Пол вздымался, словно море во время шторма, а в воздухе раздавались песни странных, невидимых существ, которые пели ему гимны древних богов.

Мир продолжал рушиться, пока Марк не осознал, что стал частью этого абсурдного цирка. Чайник, макаронные руки, смеющиеся книги – теперь это были его спутники, а он сам – просто очередная нелепая деталь в калейдоскопе безумия.

С каждым новым мгновением его сознание медленно растворялось в гулком водовороте безумия. Тонкие макаронные руки теперь не пытались схватить его – они начали аккуратно поглаживать, словно старого друга. Стены, которые секунду назад таяли, теперь начинали распускаться, как бумажные цветы, бесконечно раскрывающие лепестки. Всё вокруг становилось пластичным, тянущимся, как жвачка – и Марк тоже. Он больше не чувствовал ног, руки вытянулись в тонкие, фарфоровые рукава. Его тело приняло форму длинного чайного сервиза, а разум был захвачен тем безумным хором, что не прекращал звучать у него в голове. Теперь в нем пел весь дом, посуда, остатки его прошлого «я» – все сливались в одну какофонию.