Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 6)
После грозного напоминания Чулкова — возвращаться в окоп — я очнулся. Перекинулся через бруствер и, вздохнув, стал набивать опустевшие диски, выгребая из ящика последние патроны.
Передышка оказалась недолгой. Опять усиливался огонь по нашей обороне. Потом из леса выползли танки, а за ними побежали автоматчики. Все начиналось сначала.
Казалось, что немцы и на этот раз бросили на наши окопы все, чем они располагали, чтобы стереть нас с лица земли. Но роты, отбивая атаку, не дрогнули. В самый напряженный момент над нашими головами и позади нас, над селом, закружились фашистские самолеты. Их было много. Чулков обычно считал стервятников, а теперь только взглянул на них, выругался и показал мне рукой, куда надо смотреть, — на поле, впереди окопов. Все вокруг грохотало, тряслось от разрывов бомб. Казалось, что после такой обработки нашей обороны в живых останется мало. А тот, кто уцелеет, вряд ли сможет оказать какое-либо сопротивление. Но наш узкий глубокий окоп, выдолбленный в мерзлой земле по проекту Чулкова, оказался неуязвимым и помогал нам не только выжить, но и выстоять. После бомбежки окоп совсем затерялся среди воронок, и теперь с той стороны его было трудно отыскать на пригорке даже в бинокль. Это было нам на руку.
Оживали и наши соседи справа и слева от нас, хотя и чувствовалось, что ряды батальона редеют.
— Оставайтесь пока на месте, — вылезая из окопа, сказал комбат. Чуть пригнувшись, он побежал к уцелевшему каким-то чудом дому, на свой КП.
Потом, когда поступил приказ и мы с Чулковым уже отходили, оказалось, что от большого села осталось всего пять-шесть домов, в том числе и тот, который стоял за нашим окопом. Чулков шел впереди с пулеметом на плечах. Я нес диски в коробках и удивлялся новому своему открытию. Когда идешь во весь рост, все вокруг выглядит по-другому, чем из глубокого окопа, обстреливаемого минами, снарядами, пулеметными очередями.
Громыхание переднего края постепенно отдалялось. В голове бродили нестройные мысли, обгонявшие одна другую, — все виденное и пережитое за последние дни, и в особенности за время боя, перемешалось и искало выхода.
— Ты аттестат успел получить? — спросил вдруг Чулков.
— Получил.
— Я тебе выдам еще один. Молодец! Теперь тебе сам черт не страшен. Страшнее не бывает. Окрестились мы нынче.
Эти слова растрогали меня. Хорошо, что в темноте Чулков не видел моего лица, по которому катились слезы. Я их быстро вытер рукавицей и старался не отставать от него.
По полям и болотам шли мы на новый рубеж обороны. Я попытался заговорить с шагавшим рядом со мною военфельдшером и выяснить у него, долго ли нам еще идти, но он тоже ничего не знал или не хотел говорить.
Только под утро 2 декабря батальон занял оборону у двух, рядом расположенных, небольших деревень. Впереди нас был глубокий противотанковый ров. На рассвете Чулков, осмотревшись вокруг, отметил, что позиции наши неплохие.
— Нам-то от этого легче не будет, — рассуждал он вслух, — но бить сподручнее. Полезут ведь напролом, тут ему ближе всего до Москвы!
Остатки батальона готовились защищать новый рубеж.
Через несколько дней я прочитал в газете, что 6 декабря 1941 года войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери.
3
Неожиданно поступил приказ об отводе нашего полка к ближней железнодорожной станции. Поползли слухи о переброске на другой фронт. Они подтвердились. Из ночной смены пришел сын хозяйки, у которой мы остановились в пристанционном поселке, и по секрету сказал нам с Петром, что для нас подан эшелон. Парень был еще подростком, но уже работал сцепщиком вагонов. Мать рано утром провожала его на работу и поздно вечером встречала, отмывала, отогревала и укладывала спать.
В тот же день под вечер мы погрузились, и эшелон сразу отошел от опустевшей платформы станции Сходня.
В холодной теплушке на ящиках с винтовками и патронами мы гадали, куда едем. Непонятно было, почему нас из-под Москвы перебрасывают на другой фронт. Много возникало всяких вопросов, но ответов на них никто бы не дал. Из вагонов нам не видно было то, что видели на огромных картах в Генеральном штабе.
Эшелон всю ночь медленно, с частыми остановками тащился по белым просторам. Днем проехали недавно освобожденный город Калинин. На небольшой станции, где была краткая остановка, по эшелону вдруг ударили пулеметы с немецких самолетов. Слышно было, как пули стучали по крышам вагонов.
— Похоже на град, — сказал никогда не унывавший сержант Афанасьев. — Если на этом все кончится, куда ни шло… А начнет бомбить, придется вылезать из салон-вагона. Не хотелось бы, конечно, пачкать новый полушубок о шпалы, но ничего не поделаешь…
Вылезать не пришлось. Заскрипели сцены, провернулись на рельсах колеса, эшелон медленно покатился на северо-запад.
Афанасьев под стук колес весело затянул частушки.
Только теперь мы узнали, что он пел когда-то в детском хоре, а потом выступал в заводском клубе с частушками под тульскую гармошку. Скоро мы убедились и в том, что он неистощим в своем репертуаре. Слушали его даже неулыбчивые Кравчук и Чулков. Получалось что-то вроде концерта на колесах. Афанасьев лежал в своем белоснежном полушубке под самой крышей вагона на ящиках и оттуда заливался соловьем:
Мы с Петром лежали рядом с ним. Остальные внизу, у холодной печки, представляли публику.
После каждой частушки лицо Кравчука кривилось в едва заметной улыбке, а Чулков крепился.
— Хватит, концерт окончен, — объявил Кравчук после этой частушки. — Оставь на следующий раз.
На этом выступление Афанасьева закончилось.
Проехали Бологое. Все вокруг было разбито и разворочено на этой станции непрерывными бомбежками. Снежные метели не успевали заметать чернеющие воронки.
Выгружались на станции Окуловка. Эшелон с батальонами прибыл сюда раньше нас. Они сразу ушли и теперь были уже где-то далеко на марше. Мы спешно нагрузили две машины боеприпасами и оружием. С ними уехали Кравчук, Чулков и другие.
Прошла уже неделя, как ушел наш полк с железнодорожной станции. Нас вдвоем оставили в глухой, затерянной в лесах деревушке охранять оставленные здесь боеприпасы. Постепенно мы разобрались с помощью старожилов в нашем местонахождении и приблизительно подсчитали расстояние до фронта. Выходило не меньше сотни километров. Временами мне казалось, что о нас совершенно забыли и нам придется просидеть в этой деревне до конца войны. Продовольствие у нас кончалось. Ближайшая к нам точка полка, на которой было оставлено много разного полкового имущества, находилась километрах в пятидесяти, ближе к фронту. Охрана там тоже состояла из двух человек. Как и мы, они ждали транспорт.
Весь наш «воинский гарнизон» в деревне состоял из двух военнослужащих. Я был старшим по званию — старшим сержантом, следовательно, являлся «начальником гарнизона», а в моем подчинении находился один рядовой, которого я просто называл «дядя Вася». Он годился мне в отцы по возрасту. Хорошо, что такой человек оказался в составе моего гарнизона. Дядя Вася воевал в гражданскую войну, не раз входил в состав знаменитых чоновских отрядов и умел добывать харчи в несравнимо более трудных условиях. В сложившейся обстановке бывший чоновец проявлял полнейшее спокойствие, а замечая мое временами кислое настроение, заводил бодрый разговор о том, как он воевал в гражданскую войну, или затягивал песни.
Все наше хозяйство: патроны, мины, снаряды, гранаты и другое имущество — мы перенесли с улицы на огород и укрыли, чем могли, от ненастья. Скоро наш склад стал похож на огромную юрту, занесенную снегом. Сами мы преднамеренно к нему не приближались, чтобы не оставлять следов. Такая тактика позволяла нам сразу обнаружить тех, кто хотел бы приблизиться к запретной зоне.
Со всей остротой перед нами встал вопрос охраны боеприпасов. Как поступить при таком численном составе гарнизона?
Вдвоем, да еще в зимнее время, трудно организовать круглосуточную охрану. Но из окна, выходившего во двор, нам хорошо был виден снежный бугор и подступы к нему. Можно было с карабином сидеть у окна и наблюдать за складом. Таким образом мы решили проблему охраны. Выход из положения опять же подсказал дядя Вася.
Хозяйка дома, старая глухая бабка, высохшая, как жердь, редко показывалась нам. Рано утром, что-то себе сготовив, она сразу же на весь день исчезала на печи, оставляя в нашем распоряжении длинную скамейку у окон, выходивших на улицу, стол и три самодельные табуретки. Нами бабка совершенно не интересовалась, проявляя полнейшее безразличие к тому, что происходило в ее доме и на всем белом свете.
Когда мы зашли к ней первый раз, дядя Вася несколько раз окликнул:
— Кто есть живой?
Никто не отзывался. Заглянули за дощатую перегородку — никого не было. Оставалась только печь. Там он ее и отыскал.
— Будем жить у вас, — закричал он ей на ухо.
Бабка долго смотрела на него, потом сказала: