Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 8)
Нагрузили мы ящиками сани и проводили ездового в дальнюю дорогу. После его отъезда дядя Вася долго ворчал, высказывая свое возмущение тем, что отстала артиллерия и пехоте пришлось грудью прорывать немецкую оборону.
Через день по установившейся накатанной дороге подъехали за нами автомашины.
Анфиса и Дуся вызвались помочь нам погрузить ящики с боеприпасами. Мы их поблагодарили, чем и как могли. Потом загудели на морозе моторы. Мы уезжали из тихой деревушки на фронт. По пути должны были забрать с собою на другой нашей точке Петра. Я его давно не видел и с нетерпением ждал с ним встречи. Анфиса и Дуся стояли на безмолвной деревенской улице и махали нам вслед руками…
4
Весь день мы с Петром ехали в кузове полуторки на ящиках с патронами, рассказывая друг другу обо всем виденном и слышанном после выгрузки из эшелона. Дорога петляла среди лесных чащоб и перелесков. Более ста километров нас обдувал ледяной ветер, постепенно сковывая в панцирь все то, что было надето на нас, как сковывает мороз непокорную речку. Мы тоже пытались сопротивляться морозу, выделывая в кузове замысловатые пируэты, надеясь на ватники под шинелями и валенки, но мороз усмирял нас медленно и методично. К концу дороги мы сидели смирно, боясь пошевелиться. Ночью в морозном тумане машина остановилась у деревенского рубленого сарайчика. Как только утих мотор, сразу послышалась перестрелка. Передовая была совсем рядом. Петр спрыгнул с машины первым. Я подал ему карабин и вещмешок. Недалеко, над лесом, вспыхнула яркая ракета. При ее свете мы и рассмотрели этот уцелевший сарайчик. По разговору шофера с часовым я понял, что в сарае размещался продовольственный склад нашего полка. Петр, не слушая их, уставился в сторону леса, где все время вспыхивали ракеты.
— Красиво? — спросил его шофер с подковыркой.
— А ты что, не видишь? — ершился Петр.
— Вижу, хоть иголки собирай…
— Ну и собирай.
На какое-то время я тоже забыл про холод, глядя на ракетное зарево. Я не чувствовал ног, но зато ощущал прикосновение к телу холодного белья. Спрыгнул в снег тоже словно в деревянных колодках. Часовой у продсклада не мог нам толком объяснить, где расположилось артснабжение полка. А мороз крепчал, и нам надо было спешить отогреть ноги, где-то пристроиться на ночь. Мы побрели с Петром к ближайшему дому.
У ступенек крыльца в снегу лежали наши убитые, и мы, впервые в жизни, переступили через них. Поднялись на крыльцо. Из неприкрытой двери густо валил пар. Громадная изба была битком набита бойцами. Одни лежали на полу, прислонившись к стене и обхватив руками винтовку, другие дремали сидя. С печки на нас смотрела укутанная в платки женщина неопределенного возраста, наверное хозяйка. В дальнем углу горела коптилка, вокруг которой сидели несколько человек. Они довольно громко переговаривались между собой, нисколько не заботясь о том, что мешают спать другим. Впрочем, в избе раздавался храп, который заглушал доносившуюся из-за леса перестрелку. Мы осмотрелись, прислушались, поняли, что в углу сидели наши, и, переступая через лежавших на полу, с некоторыми зигзагами пробирались к ним.
— А, прибыли, голубчики! — увидел нас начальник мастерской Кравчук. — Располагайтесь.
Сняв шапку с лысой головы, он показал нам широким жестом на пол. Глаза у него блестели от выпитого. Перед ним на ящике из-под мин стояла уже пустая кружка, разломанный хлеб и консервная банка с торчавшим из нее ножом. Кравчук был хорошим оружейным техником, хотя до мобилизации в армию работал мастером на какой-то текстильной фабрике. По характеру человек мнительный и сварливый, он уставился на нас своими маленькими нетрезвыми глазами (в них сверкала непонятная нам неприязнь) и хотел сказать что-то едкое, колкое, но, видимо, пока не находил нужных слов. Мы стояли перед ним в нерешительности, а он смотрел на нас.
Такой встречи мы не ожидали. Обстановка нас настолько поразила, что мы не смогли сразу прийти в себя. Я впервые видел Кравчука пьяным. Мне хотелось быстрее уйти куда угодно, хоть на мороз, и там мерзнуть всю ночь до утра, только бы не стоять перед ним.
Рядом с Кравчуком сидел старшина Чулков и наш любимец дядя Вася, выполнявший обязанности старшины полковой оружейной мастерской. Он приехал раньше нас. Нам пришлось в дороге задержаться, пока шофер менял скат.
— Налей хлопцам, — сказал дядя Вася, обращаясь к Чулкову. — Видишь, от холода почернели.
— Почернели, — зло передразнил его Кравчук. — Дунин неделю сидит в снегу на снарядных ящиках и не почернел. Сидит в шалаше из снега, как Дед Мороз с новогодними подарками!
— Ладно тебе, — прервал его Чулков. — Дунин еще в гражданскую сидел на снарядных ящиках, а им по восемнадцать!
Нас удивило то, что Чулков называл Кравчука на «ты», чего мы раньше не слышали. Они были примерно одного возраста, но Кравчук — начальник мастерской, а Чулков всего-навсего старший оружейный мастер.
— Наливай, наливай, — торопил дядя Вася.
Чулков налил в кружку разбавленного спирта и протянул Петру. Петр покрутил головой. Тогда Чулков сунул в мои замерзшие руки кружку, которую я чуть не уронил. Кравчук заскрежетал зубами. Я тоже отказался пить. Дядя Вася и Чулков не настаивали.
— Нет, нет, вы посмотрите на них, — бормотал Кравчук. — Они отказываются, а их уговаривают… Детский сад!
Я выпил впервые в жизни, и только потому, что мне не хотелось подводить дядю Васю и Чулкова. Внутри как бы обожгло и перехватило дыхание. Я задыхался. Дядя Вася подал мне котелок с водой и кусок хлеба. После меня выпил Петр. С ним случилось то же. Мы молча жевали хлеб, вытирая рукавами слезившиеся глаза.
— Привыкайте, — сказал Чулков. — Дело солдатское.
Я сразу почувствовал, как растекается по телу тепло, сладко кружится голова. Мне хотелось лечь, свернуться в углу и спать — не просыпаться.
— Вот что, братцы, — обратился к нам Чулков. — Вы на войне. На передовой. Она вот тут, за лесом. Рукой подать. Утром этот дом был у фрицев, а сейчас у нас. Так вот, пока будете жить, запомните…
— Жить?.. — опять пробормотал Кравчук, и рот его скривился в недоброй, пьяной улыбке. — Это еще надо посмотреть!
— Так вот… вы на войне, — повторил Чулков. — Ясно?
Мы молчали, подавленные всем этим. Что он хотел сказать?
— Так вот! Никто не будет заботиться, где вам ложиться, постели разбирать тоже никто не будет… Спали, ели или пили — спрашивать тоже никто не будет. На войне надо самому заботиться о себе. Никому никакого нет дела до того, было вам холодно или жарко. Всем холодно и всем жарко. Война… Этим все сказано…
Мы знали уже кое-что о войне, но пока еще далеко не все, и поэтому слушали его внимательно. Нам пришлось под Москвой попробовать фронтовой каши, но то, о чем говорил Чулков, обжигало нас изнутри, как выпитый спирт. Тогда нам еще не представлялось все таким жестоким и мрачным. Мы, вчерашние школьники, старательно разбиравшие на уроках положительные и отрицательные качества литературных героев, глубоко верили в человечность и надеялись, что она будет сопутствовать нам вечно. На наших пальцах еще были следы школьных фиолетовых чернил, которыми мы писали сочинения о высоких идеалах любви, честности, преданности, торжестве справедливости, ненависти к подлости, трусости, мещанству… И конечно, нам хотелось слышать от старшего не только о жестокости войны. Всю ее суровость и тяжесть мы чувствовали, как никто другой, ибо мы были особо ранимы. Для нас каждый шаг на войне был открытием и потрясением. Нам еще не приходилось до сегодняшнего дня переступать через убитых и пить спирт. А Чулков воевал чуть ли не с первого дня. Побывал в окружении, вышел из него и вынес на себе станковый пулемет! Для нас он бывалый солдат и высший авторитет. С ним мы были готовы идти в огонь и воду.
— На войне, — продолжал Чулков, — надо уметь в узком окопе, набитом народом, вот как в этой хате, пройти так, чтобы никого не задеть, а в открытом поле, где, кажется, никого не видно, всех сшибать, иначе тебя сшибут. Ты — или тебя. Таков закон войны.
— Он вас научит. Вы его только послушайте, — крутил головой дядя Вася. — Мудрец, да и только!
— А что, не так? — огрызался Чулков. — Тогда скажи как? Скажи, как им вести себя на войне? Им, юнцам, вчера писавшим сочинения о милой, трепетной Татьяне? Как там, у Пушкина? «Дика, печальна, молчалива, как лань лесная, боязлива». Так или не так?
— Говорить им надо, но не так.
— А как? — допытывался Чулков. — Значит, ты против того, что на войне надо сначала есть мясо, если его положили в котелок, а потом все остальное? В нормальное время добрые люди сначала едят суп, а потом мясо, а на войне все наоборот. Убьют, а мясо останется…
Чулков, наверное, долго бы еще философствовал, если бы вдруг не задрожала от сильного взрыва изба и не посыпались из окон последние осколки стекла. Разрыв был неожиданным и сильным, мы с Петром невольно наклонились, а задремавший Кравчук проснулся. Потом разрывы повторились, но уже дальше.
— Ладно, ложитесь, — сказал нам дядя Вася, — а утром за работу. Много оружия собрано, надо привести в порядок.
Места для нас не оказалось. На полу лежали один к одному. Только у самой двери оставалось незанятое место. Но там было холодно. Дверь не прикрывалась. И все же сон уложил нас у самого порога. Положив вещмешки под головы и рядом с собой карабины, мы улеглись.