Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 10)

На дне окопа два бойца раздували в большом чугуне угли. Третий стоял на посту. Увидев нас, он припал к винтовке, которая лежала на снежном бруствере, и стал палить в сторону немцев.

— Ну, куда пуляешь, старина? — зашипел на него ординарец. — Нашел время…

Солдат перестал стрелять и сказал:

— Утром надобно взводному гильзы сдать, как норму за ночь выполнил…

— Ладно, знаю. Лучше скажи, как нам машинку в третий взвод дотащить?

— Поставьте на волокушу, а сами ползком.

— А что, дело старина предлагает? — посмотрел тот в мою сторону.

Мы установили пулемет на волокушу, которая лежала около окопа. Ординарец пополз впереди, я за ним, подталкивая волокушу. Место было открытым, и мне казалось, что немцы нас обязательно заметят.

— Фрицы сейчас как суслики, забрались в норы и там греются, иначе они бы нам дали! — угадал мои опасения ординарец.

Все же нам приходилось не раз лежать неподвижно на снегу, когда над нами висла ракета, заливая мертвым светом иссеченные осколками мелкие кустики.

Вскоре волокуша поползла в глубокую воронку. Я последовал за нею. На дне воронки сидел лейтенант, командир взвода, и два бойца. Нашего прихода они не ожидали. Встретили нас молчанием. Наверное, замерзли. Мне было жарко. Руки были мокрые, в рукава набился снег.

— Черти снежные, — в шутку сказал ординарец. — Сами тут сидите, а за вас таскай! Берите и угощайте фрицев из новенького.

— Не новый, но исправный, — поправил я.

— Посмотрим, — сказал лейтенант.

Вместе с лейтенантом мы поставили пулемет на площадку перед бруствером из снега. Я заправил ленту и нажал на спуск. «Максим» застрекотал короткими очередями, как швейная машина.

— Ну что? — спросил ординарец и, не дождавшись ответа, добавил: — Комбат сказал, чтобы берегли как зеницу ока.

— Вот если бы еще закурить дали, — осмелел пожилой боец.

— Не курю, отец, — ответил я. — А он — не знаю.

— То же самое. Даем задний ход…

Мы поползли с ординарцем обратно. Как только прерывалась перестрелка, поднимались и бежали. Обратный путь занял не так много времени.

Лошадь покрылась белым инеем и, казалось, застыла на том месте, где я ее оставил. Только сейчас я вспомнил, что лошадей зимой покрывают попонами или еще чем-то. Правда, у меня нечем было прикрыть ее, но все равно я чувствовал себя виноватым.

— Как же это я не подумал? — вслух упрекал я себя.

С этими словами я направился в тыл. Похоронная команда все так же трудилась. На подъеме из балки виднелись свежие неглубокие воронки по обе стороны дороги. Пока мы возились с пулеметом, единственная дорога в полк была обстреляна довольно точно из орудий среднего калибра. Домой лошадь, кажется, шла быстрее, и мне не приходилось ее подгонять. Как только я въехал в лес, сразу же вспомнил того, сидящего под деревом бойца, мимо которого мне предстояло проехать. Я заранее уселся на санях так, чтобы не видеть его. В лесу было тихо. Только скрип полозьев слышался в ночи. Но все равно лес казался суровым и даже зловещим. Мне хотелось быстрее выбраться из него. Но, поравнявшись с мертвым, я все же остановил лошадь, чтобы взять у него винтовку. С трудом высвободив оружие из его замерзших рук, я пошел к саням, а он оставался под деревом, в этом зимнем лесу.

За лесом мне предстояло еще проехать мимо убитых у дороги, и я решил объехать, чтобы случайно не задеть ног одного из них, надеясь, что моему примеру последуют другие. Метрах в пятидесяти я с трудом свернул лошадь с наезженной дороги и поехал по снежной целине. Лошадь стала проваливаться глубоко в снег, тащила сани, как непосильный груз, но не останавливалась. Совсем немного оставалось до наезженной дороги, она изо всех сил напряглась, чтобы скорее выбраться на дорогу, и тут под ее передними ногами раздался взрыв. Не особенно сильный, но лошадь в снежной пыли повалилась на бок. Мина…

Опомнившись, я увидел, что одна передняя нога у лошади наполовину оторвана, другая — ранена. Снег пропитывался кровью…

С винтовкой на плече и револьвером на боку я добрался до полковой мастерской. Петр стоял на посту. Я остановился около него на минуту. Мне хотелось обо всем рассказать ему, но вдруг почувствовал, что не смогу. Я смотрел на него, молчал и думал, как хорошо, что снова вижу его!

— Отвез? — спросил он.

— Отвез.

— Как там?

— Потом… скажу…

— Ладно. Иди прикорни.

И я пошел страшно усталый, с тяжелыми думами в холодную недостроенную хату.

«А что случилось? — задавал я себе вопрос — Ничего особенного. Война…»

Вопрос и ответ ставили все на свое место. Теперь они надолго засели в сознании и служили как лучшее успокоительное средство.

5

К вечеру, когда бой постепенно утих, в полку подсчитывали потери и оставшиеся боеприпасы. В роты и на батареи, поближе к окопам, подтягивались походные кухни. Только сейчас, в темноте, люди начинали вспоминать о еде. Завтрак тоже был в темноте, перед рассветом, но с едой еще можно было потерпеть, а отсутствие боеприпасов терпеть нельзя. Завтрашний день, судя по всему, обещал быть жарким, и к нему всем надо было готовиться. Об этом я и размышлял в темноте мартовского вечера в лесу, на КП полка.

Весь долгий день мне пришлось бегать в батальоны и на батареи, чтобы убедиться в невозможности исправить разбитые пулеметы и минометы и одновременно доставлять оружие и боеприпасы. И я не замечал усталости. Но как только напряженность спала, руки опустились, и сразу почувствовались на какое-то время опустошенность, безразличие ко всему происходящему вокруг. В расположении КП и рядом разрывались мины, но каким-то чудом они не залетали в землянки, где размещались люди. И меня почему-то щадили разлетавшиеся во все стороны осколки.

Пропотевшая за день гимнастерка прилипала к спине и теперь, остынув, неприятно холодила ее. Уже около часа я сидел на поваленном дереве у землянки штаба полка и поджидал своего начальника Сушко, который долго не выходил, и мне казалось, что он просто забыл про меня.

— Гаевой, зайди, — услышал я наконец из открытой двери.

В землянке было накурено и холодно. Под жердевым полом хлюпала вода. Начальник штаба полка сидел на скамейке, поджав под себя ноги.

— Возвращайтесь в тыл, возьмите полуторку и поезжайте за снарядами на дивизионный склад. К утру снаряды должны быть на батарее.

Сушко говорил тоном приказа в присутствии начальника штаба, который слушал чей-то доклад по телефону.

— Я поеду, товарищ старший лейтенант, но снарядов может не быть, мы все их уже выбрали.

— Знаю. Без снарядов не приезжайте.

Мне ничего не оставалось, как послушно откозырять и направиться к порогу.

— Ты сам позвони в дивизию и попроси, — вмешался начальник штаба. — Приедет он, скажут ему — нет, и что он сделает?

— Хорошо, позвоню. Ты поезжай, не теряй время, — почему-то перешел со мною на «ты» начальник.

Я часто ездил за боеприпасами на дивизионный склад и знал, что получить сверх нормы снаряды невозможно. Слишком мало их было на нашем участке. Каждый снаряд был на учете. И распределяли их не начальник склада, не кладовщик, у которых можно иногда выпросить лишний ящик, а гораздо выше, в артснабжении дивизии.

Вся ночь ушла на то, чтобы подготовить машину и добраться на этой видавшей виды полуторке до дивизионного склада и выпросить пять ящиков снарядов к 76-миллиметровым пушкам полковой батареи. На складе пришлось догрузить машину патронами и гранатами. Возвращались в полк, когда уже рассвело. Полуторка пыхтела, часто останавливалась на плохо укатанной зимней дороге. Брали лопаты, разгребали с шофером снег под колесами, потом я подталкивал плечом кузов, а шофер газовал вовсю. Я торопил шофера, хотя от него мало что зависело. Утренний мартовский морозец пощипывал нос и уши. В кабине было не лучше. Она вся была в дырах, и ветерок пронизывал ее насквозь. Мы спустились с крутого речного берега и покатили по льду реки. Шофер — усач в новом полушубке с подвернутыми рукавами — то и дело протирал рукавицей ветровое стекло и посматривал вверх. Я тоже смотрел из-под козырька кабины в небо, но ничего там не находил.

— В такую рань фрицы не полетят, — успокаивал себя шофер. Но будучи, видимо, не совсем уверенным в своих предположениях, оглянулся: — Как думаете?

Я пожал плечами и посмотрел еще раз в небо. День выдался пасмурным, неприветливым. Редкие снежинки разлетались в стороны перед ветровым стеклом. Дорога извивалась по реке. Километра два справа и слева тянулись крутые берега, покрытые зарослями кустарников и глубоким снегом.

— Сидишь вот так и ничего не слышишь, — рассуждал шофер. — Не знаю, как вы, а я все время в напряжении, пока сижу в кабине. Раз как-то смотрю — справа и слева разрывы, а в кабине ничего не слышно — мотор тарахтит. Что делать? Куда рулить? Как в том анекдоте, собрал, значит, старшина шоферов и стал давать им вводные:

— Самолет справа, что вы делаете?

— Влево руля, — отвечает ему шофер.

— Самолет слева…

— Вправо руля.

— Самолет сзади?..

— Показываю левый поворот, а сам рулю вправо.

После анекдота шофер, посматривая в небо, еще что-то говорил, рассуждая вслух, но я его уже плохо слушал. Машина бежала теперь по ровной ледяной дороге, как по асфальту. И я, намаявшись, клевал носом. Проснулся от звона разбитого стекла. Лицо сразу обдало колючим, морозным ветром.

Машина завиляла. Шофер повалился на руль, опустил руки. Я попытался удержать машину на дороге, ухватившись обеими руками за руль, но из этого ничего не вышло. Полуторка развернулась, загородив дорогу всем, кто ехал за нами, и сразу же заглох мотор. Где-то над головой завывали самолеты, трещали короткими очередями пулеметы.