Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 5)

Плач ребенка в этих деревянных стенах, под низким потолком почему-то не раздражал, а лишь убаюкивал меня и порождал неясную тревогу в сердце. Как это было несовместимо — беспомощный младенец на руках у матери и рвущийся в этот дом с автоматом в руках безжалостный враг, жаждущий убивать все живое… На какое-то время голова моя повисла над дулом карабина, который я не выпускал из рук.

От громового залпа ударившей где-то рядом артиллерийской батареи зазвенели окна, вздрогнула земля, покачнулся дом. Я вскочил с табуретки и, оглянувшись, понял, что успел до этого задремать.

— Так можно и Москву проспать, — проговорил Чулков, направляясь к двери.

На улице у покрывшихся инеем лошадей уже хлопотали ездовые. Заскрипели на морозе сани и повозки. Батальон выдвигался на передний край.

Мы с Чулковым поспешили к комбату, прихватив с собой ручной пулемет и несколько дисков к нему.

Роты разгребали глубокий снег и вгрызались в мерзлую, заледеневшую землю. Нам все это было хорошо видно с пригорка на краю села, где по приказанию комбата мы рыли свой окоп, создавая один из опорных пунктов батальона с круговой обороной.

А впереди позиций батальона, за лесом, с утра разгорался жестокий бой. Мы все время прислушивались то к нарастающей, то к утихающей перестрелке и посматривали на видневшееся недалеко шоссе. Но только на третий день перед позициями нашего батальона появились гитлеровцы.

Завязалась кровавая схватка на поле перед селом, которую трудно представить человеку, не прошедшему боевого крещения. Смять с ходу боевые порядки батальона немцам не удалось. На какое-то время наступила пауза. Затем на стрелковые роты обрушился град мин и снарядов. Хотя наш окон находился в глубине обороны, перед КП батальона, размещавшимся у крайнего дома села, нам доставалось не меньше, чем находившимся впереди стрелкам. На бруствере стоял наш ручной пулемет. Чулков прикрыл его сверху какой-то тряпкой. Как-то сразу мы оказались среди разрывов и пронзительных свистов мин и снарядов. Я боялся, что Чулков заподозрит меня в трусости, и не хотел гнуться в окопе со своим карабином, с неумелостью новобранца сдерживал страх, храбрился. Надо же было защищать совсем небольшое пространство вокруг нашего окопа!

Чулков, наверное, заметил мое состояние и, к моему удивлению, сказал с некоторым сочувствием:

— Сядь и сиди!

Оборона находилась под сплошным огнем, но немцы ничего не могли сделать. Когда огонь утихал, Чулков проверял пулемет, приговаривая:

— Получили от Ивана по зубам!.. Еще получите…

За день сильно поредели стрелковые роты, отбившие не одну атаку. Но мы выстояли. Как только стемнело, Чулков послал меня с котелками за ужином, наказав принести что-нибудь погорячее, а сам принялся наводить порядок в окопе. Вернулся я с чуть теплой гречневой кашей и мерзлым хлебом.

После ужина весь батальон и мы с Чулковым готовились к завтрашнему дню: углубляли окопы, пополняли боеприпасы, меняли огневые позиции; вместо убитых и раненых назначались новые командиры рот, взводов, отделений…

Всю долгую ночь мы провели в окопе на морозе. Чулков часто курил и мне предлагал погреться куревом. Я отказывался и молчал, все больше обволакиваемый холодом, словно на мне ничего и не было. Единственное, чего хотелось — рассвета. Я ждал его, как никогда раньше. Чулкову казалось, что я засыпаю, и он начинал тормошить меня.

Раннее утро медленно пробивалось сквозь серую мглу и как будто не предвещало ничего особенного, но затишье настораживало.

— Долго что-то сегодня фриц собирается, — проронил Чулков. — Что бы это значило? А? Алексей?

Я не знал, что это значило, но, так же как и старшина, забыв про холод, ждал, что вот с минуты на минуту… Только началось все ближе к середине дня. В мерзлую землю вокруг нас с леденящим свистом и глухим грохотом вонзались вражеские мины. Кажется, закачалась и застонала от боли терпеливая земля.

— Ничего, посмотрим… — едва расслышал я задиристые, полные уверенности слова Чулкова, которые так нужны были в этот момент. Они прозвучали для меня сильнее всяких громких команд.

Прямо на наш окоп по глубокому почерневшему снегу медленно и как-то странно, боком, полз боец из стрелковой роты, остатки которой после огневого налета и повторной контратаки отходили на окраину села и занимали оборону левее нас. Я видел, как боец опирался на локоть, отталкивался одной ногой, оставляя борозду на снегу. За собой он волочил винтовку. Мне хотелось помочь ему и подбодрить как-то, но, кроме частых выстрелов из карабина, которые, может, он и не слышал, ничем больше помочь ему я не мог.

Чулков строчил короткими очередями по появившимся перед позицией нашего батальона танкам и бежавшим за ними автоматчикам. Артиллеристам пока не удавалось подбить эти танки, медленно и даже как-то неуклюже ползшие к нашему пригорку. Чулков ворчал на артиллеристов и на стрелков. Мне тоже казалось, что наша оборона как-то стихла под непрерывным обстрелом немецких минометов. Нас обкладывали кругом.

— И приготовь бутылку и гранату! — крикнул мне Чулков.

Они лежали в нише окопа, которую я выдолбил специально, чтобы их не разбило и не засыпало мерзлой землей при обстреле.

— Диски набивай! — потребовал Чулков, приняв от меня противотанковую бутылку.

Я присел на дно окопа перед раскрытым ящиком с патронами и принялся за диски. До меня все время долетало бессвязное ворчанье и ругань Чулкова. Обычно он говорил мало, а в окопе что-то бубнил непрерывно. Наверное, не мог без этого в минуты сильного напряжения.

По его неожиданному возгласу я понял: перед окопом что-то произошло — и на секунду высунулся из-за бруствера.

На поле перед нами дымил немецкий танк. Бежавшие за ним автоматчики не залегли, а подбирались к нашим окопам. Автоматная трескотня угрожающе приближалась.

Набивая диски, я почувствовал, как мне стало знобко и как по спине пробегают мурашки. Бой нарастал. Наша оборона еще больше оживилась, и казалось, что мы вот-вот перейдем в рукопашную. Стойкость тех, кто был рядом с нами, вызвала похвалу Чулкова:

— Это я понимаю!..

Передав ему очередной диск, я принялся палить из своего карабина… Перед окопом возник ползущий боец и сразу же попросил у меня винтовку, — очевидно, уловил на слух, что настала критическая минута боя. Он лег в неглубокой воронке, метрах в пяти справа от нашего окопа и ждал, глядя на нас.

— А твоя где? — грозно прохрипел Чулков, не отрываясь от пулемета.

Я удивился, как он мог услышать тихий голос бойца в грохоте разрывов.

— Вот она, только без затвора, — виновато сказал боец, выставляя из воронки дуло со штыком.

— Зубами грызи у фрица горло, — совсем рассвирепел Чулков. — Зубами!

Боец, подняв голову, чтобы увидеть Чулкова, ответил негромко и, как мне показалось, со стоном:

— Раненый я, братцы.

Чулков оторвался от пулемета и посмотрел в сторону воронки, в которой лежал незнакомый нам боец, а потом на меня:

— Перевяжи его и пусть ползет в тыл, если может!

Он с яростью застрочил из пулемета, и опять до меня донеслись его отрывистые слова в перерывах между очередями, а я искал в своем противогазе перевязочный пакет.

Мне еще не приходилось оказывать помощь раненым. Весь этот день все, что слышал, видел и делал, открывал для себя на войне впервые. Впервые видел ползущие на нас немецкие танки и бежавших за ними автоматчиков, впервые стрелял в тех, кто рвался к нам и к Москве, и от моих выстрелов тоже зависело, прорвутся ли автоматчики к нашему окопу или навсегда останутся на этом поле. Впервые все мы проходили здесь испытание огнем на стойкость и выдержку.

Я уже подтянулся на руках, чтобы выбраться из окопа и ползти с перевязочным пакетом к воронке, где лежал боец, как вдруг пулемет Чулкова замолк.

— Гранаты!! — заорал он так, что у меня дыбом встали волосы.

Я снова кинулся к нише и лихорадочно стал подавать гранаты. Чулков выхватывал их у меня из рук и сразу же швырял вперед. Я успел бросить только одну гранату, когда Чулков снова припал к пулемету.

Перед нашим окопом валились какие-то черные фигуры, вспыхивали огоньки разрывов, шуршали осколки, летели комья мерзлой земли и поднималась снежная пыль, перемешанная с землей.

Оставались еще две гранаты. Одна была у меня в руках, а другая лежала в нише. Вдруг кто-то спрыгнул сзади в окоп. Рука с зажатой гранатой невольно поднялась вверх, по телу пробежала мелкая дрожь от испуга. Еще мгновение — и пальцы бы разжались, но чья-то сильная рука ухватила мою руку и прижала к брустверу.

— Своих не узнаешь?

Я не сразу узнал изменившегося в ярости комбата, но страшно обрадовался, когда он тут же застрочил из своего автомата. Немцы рассеялись и куда-то пропали, откатились. По стрельбе можно было определить, что критический момент прошел. Перед окопом валялись трупы гитлеровцев. Но справа и слева наши стрелки не прекращали огонь. Оборона жила.

Я снова начал выбираться из окопа, чтобы ползти к воронке, где лежал боец.

— Ты куда? — окликнул меня комбат.

— Раненого перевязать.

— Давай.

Боец лежал без движения, уткнувшись лицом в мерзлую землю, а я склонился над ним в растерянности на коленях.

— Ты что там, богу молишься? — закричал мне Чулков. — Подставляй голову фрицу! Она у тебя не одна!

Впервые я так близко видел убитого и не знал, что же мне с ним делать.