Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 53)

— Содом и Гоморра, все смешалось: и кони, и люди, — наблюдая за переправой, сказал Новиков.

В одно время узкая полоса переправы покачнулась и как бы сдала в сторону от близкого разрыва, но и на этот раз фашистским летчикам не удалось ее разбить. Прошли танки. Мы сразу же поспешили за колонной автомашин на другой берег. Как только они оказались на противоположном взвозе и шоферы почувствовали под колесами мерзлую, твердую землю, быстро взобрались вверх и ушли в лес. А мы по обочине дороги с трубами и плитами на плечах медленно продвигались за ними и тоже торопились к лесу. Нас обгоняли автомашины, тащившие за собою гаубицы и противотанковые пушки с необыкновенно длинными стволами. От шума автомашин и тягачей не слышно было приближения самолетов, но нам было видно, как они опять появились и повисли над переправой.

До самого вечера мы догоняли свой полк ускоренным маршем.

В одной из деревень нас ожидал связной батальона, специально посланный комбатом. Он передал нам, чтобы мы изменили маршрут и вышли на соединение с полком в населенном пункте, который был в стороне от первоначально намеченного маршрута. Ночью мы добрались в названный пункт — большую белорусскую деревню с добротными рублеными домами, в которой полевые военкоматы уже призывали ее жителей на службу в армию. Свой батальон мы не застали. Приняли с Новиковым на свой риск решение: пока не прояснится обстановка, дать людям отдых. Сын хозяйки дома, в котором мы остановились на ночлег, — моего возраста, уже получил повестку и завтра утром должен был явиться на призывной пункт.

— На войну забирают, — сдерживая слезы, объявила хозяйка, указывая на крепкого парня с чистыми, как слеза, глазами. Он сидел рядом со мною на скамейке, прислушиваясь к нашему разговору. Ему тоже хотелось поговорить с нами, расспросить о фронтовой жизни, но парень был застенчив и разговор не получался, хотя я стремился поддержать его. Время было уже позднее, нас тянуло в сон. Он принес охапку соломы с мороза, расстелил на полу.

— Что еще надо солдату? — сам себя спросил старшина Бочкарников, укладываясь на соломе. — Не слышит меня Тесля. Он бы сейчас сказал свою любимую присказку: «Як був бы я паном, ел бы сало з салом и спал бы на соломе». Солома есть, сало есть, — философствовал старшина. — Панская жизнь…

На чистой соломе, после долгого перехода, мы сразу уснули.

Утром хозяйка рано засуетилась у печки. За окнами было еще темно. В хату с улицы проникал мороз. На полу стало холодно. Мы дружно поднялись и стали собираться.

Хозяйка поставила на стол огромную миску пышущей горячим паром картошки и тарелку с огурцами. Я пригласил призывника, пришли из соседней хаты Сидорин и Полулях, мы принялись за завтрак. Давно уже нам не приходилось есть такие огурцы: твердые, с запахом смородиновых листьев и перцем. Мать проплаканными глазами посматривала на сына. В эту ночь она так и не сомкнула глаз. Я видел, с каким молчаливым усердием она хозяйничала у печки: ставила тяжелые чугуны, вытаскивала оттуда горшки, подбрасывала дрова, что-то вываливала в кадушку, гремела ведрами и посудой. Потом она подошла к столу и проронила сквозь слезы:

— Поешь последний раз.

— Почему последний? — спросил я. — Зачем заранее зарывать его в землю?

У парня тоже навернулись слезы.

— Дитя… Что с ним будет? — тяжело вздохнула мать. — Не разбитной он, не как другие.

— Мы с ним ровесники. Я уже три года на войне. Будет воевать, как и все.

— Куда ж ему до вас, — вздохнула мать.

Она стояла за спиной сына и хотела услышать что-то утешительное от нас. Я понимал ее. Она провожала сына на войну. Вряд ли кто сможет описать все то, что происходит в материнском сердце в это время. Что я ей мог сказать? Что все будет хорошо? Нет. Я слишком хорошо знал войну. В душе мне было жаль парня. Слишком уж был он тихим, деревенским и каким-то безоружным, без всякой злости. Не мог я сказать и другого. Хотелось быстрее выбраться из хаты и не видеть, как она со слезами укладывала ему в мешок какие-то свертки, белье, книжку, холщовое полотенце.

— Ой, ой, ой… — вырывалось у нее временами.

— Не горюй, мать, — вмешался старшина. — Мы же воюем. А почему и ему не повоевать? Парень он крепкий. Надо только смелее быть, и тогда ни одна пуля не возьмет. В нашей роте есть такие молодцы, как он.

— Так они привыкли, — сказала мать простодушно.

— Привыкли? — удивился старшина. — До такого лучше не привыкать!

Я наступил старшине под столом на сапог и приложил палец к губам. Бочкарников понял и замолчал. Мы поблагодарили хозяйку за ночлег и завтрак. Прощаясь, я похлопал ободряюще парня по плечу, а хозяйке крепко пожал руку. Еще не рассвело, когда мы покидали деревню. Из труб столбом в небо валил дым. Под ногами звонко хрустел снег.

— На холод, — сказал старшина, поглядывая на дым.

Дорога все время петляла по зимнему лесу. Мы уже знали, что ночью наш полк сменяет какую-то часть и что передовая проходит сразу за железнодорожным полотном. Во второй половине дня подошли к большой деревне, которая начиналась сразу за лесом. В полутора километрах от нее тянулась железная дорога и за ней передний край. К нашему удивлению, деревня была забита тыловыми подразделениями настолько плотно, что нам до вечера пришлось возвратиться в лес. Оставив роту в лесу, я разыскал в деревне командира батальона и получил от него распоряжение: с наступлением темноты занять огневые позиции прямо у железнодорожной насыпи, левее будки. Я попросил у него разрешения осмотреть место огневых позиций роты до наступления темноты. Он согласился и объяснил, как туда пройти.

— Иди по дороге мимо деревенского кладбища и прямо упрешься в железнодорожную насыпь, У переезда увидишь разрушенную будку. От нее возьми влево метров пятьсот. Вот там и копай в полный профиль. На той стороне насыпи будут стрелковые роты.

Я вышел из темной хаты на свежий морозный воздух. Солнце еще висело над лесом, искрился снег. От него слепило глаза. На узкой деревенской улице было тесно от машин, саней и множества пешеходов. Хаты заселялись медсанбатами, штабами, войсковыми тылами. Передний край был совсем рядом, но теперь это уже не вызывало ни у кого никакого беспокойства. В деревне я встретил знакомого офицера из артснабжения корпуса. Он мне сказал, что все корпусные службы подтянулись сюда, так как немцы на этом рубеже долго не задержатся.

За деревней я свернул по дороге к кладбищу, как мне советовал комбат. Небольшой квадрат старых деревьев и кустов, обнесенных рвом, заваленных снегом, одиноко чернел в открытом поле. На кладбище виднелись штабеля снарядов, мин и патронов дивизионного артиллерийского склада. Под деревьями стояло несколько грузовиков, шоферы и ездовые из полков, приехавшие получать боеприпасы, обступили заведующего складом. Когда-то я в полку занимался этими делами. Мне хотелось поговорить со знакомыми людьми, но я торопился побывать засветло на месте огневых позиций и решил зайти на склад при возвращении.

— Что мимо проходишь? — услышал я вдруг голос начальника артснабжения дивизии майора Добровольцева.

Я свернул с дороги и очутился среди штабелей боеприпасов и занесенных снегом могил и покосившихся крестов. Расположение склада в непосредственной близости от переднего края показалось мне рискованным. Немцы могли достать его из-за насыпи и разбить. Но что было делать дивизионным тылам, когда их подпирали корпусные службы. Им-то можно было подальше держаться от передовой. Говорили, что командующий армией, никогда не расставаясь с палкой, все время подгонял штабы и войсковые тылы ближе к передовой.

Начальник артснабжения согласился с моими опасениями, но рассчитывал на то, что близость немцев — дело временное.

— Не тысяча девятьсот сорок первый, а одна тысяча девятьсот сорок четвертый шествует сегодня по земле. Сколько тебе мин нужно, столько и бери.

Я поблагодарил начальника артснабжения за такую щедрость. Он пристально рассматривал меня и находил, что я изменился. Я тоже заметил густо засеребрившиеся виски и морщинки у его глаз, но промолчал.

— Не думаешь возвращаться к нам?

— Да нет, я теперь минометчик, а не оружейный мастер.

— Оставляю за собой право переговорить по этому вопросу с начальником артиллерии дивизии. Хорошо, что ты попался мне на глаза. Мне нужен помощник по боеприпасам.

До нас донесся гул самолетов, и мы оба невольно стали искать их в небе. Самолеты летели строем, как на параде, по три в ряд, а всего девять штук.

— Поддадут фрицам, — сказал Добровольцев.

Вдруг из переднего самолета посыпались мелкие бомбы, как картошка из мешка. Трудно было поверить, но бомбы уже кувыркались в воздухе. Добровольцев смотрел вверх с раскрытым ртом и растерянно проронил:

— Что за чертовщина?

Я как-то не обратил внимания на то, что мы с ним стояли у свежевырытой могилы. Свист бомб нарастал.

— Прыгаем, — сказал он мне.

«Ни за что, — мгновенно пронеслось у меня в голове. — Ни за что в могилу…»

Никто не хотел прыгать в глубокую яму. Все бежали подальше от нее.

Я побежал к опоясавшему кладбище рву, занесенному снегом. Со всего разбега прыгнул в мягкий снег и распластался в нем, когда бомбы уже рвались вокруг кладбища. Добровольцев на какое-то время замешкался у могилы, наверное, раздумывал: прыгать ему в приготовленную яму или бежать от нее. Его намерение наверняка поколебал мой отказ последовать за ним в глубокую могилу на время налета. После того как взрывы отодвинулись дальше от кладбища, я поднял голову и увидел, что Добровольцев присел у дерева около могилы и, засунув руку под шинель, что-то искал в кармане гимнастерки.