Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 52)

Потом говорили сержант Саук и лейтенант Полулях. Они заверили, что готовы выполнить любое задание командования. Я поддержал их, рассказал об участке передовой, призвал, как следует окопаться за ночь и бить врага из нашего грозного оружия наверняка — уничтожать его на каждом шагу.

На этом митинг закончился. Рота двинулась к переправе.

Тесля, обвешанный телефонными аппаратами, шел вместе с Овчинниковым и обменивался своими впечатлениями о митинге.

— Писля митинга так на души, як на сходи в станице побував, — говорил он негромко. — Станичники народ горячий, чего тильке не почуешь…

— Вот такой настрой, как в нашей роте, во всей нашей армии, — отвечал ему парторг. — Изничтожить до последнего вшивых фрицев!

Я обогнал их и пошел впереди. Кроме меня, дорогу к переправе никто не знал.

Всю ночь под обрывом в каменистом грунте рыли круглые огневые позиции под минометы и окопы для расчетов. Утром Тесля доложил, что установлена связь с комбатом. Я сразу же позвонил ему, доложил о готовности.

— Тебя тут разыскивают из соседнего хозяйства, — сказал мне комбат. — Позвони…

26

— Алло, алло, — услышал я в трубке полевого телефонного аппарата. — Леонид почернел. Слышишь?..

Я все слышал, но зачем-то спросил:

— Что?

— Леонид, говорю, почернел.

— Что ты говоришь? Не может быть.

— Приходи, если можешь, — говорил мне подавленно знакомый голос.

По переговорным фронтовым кодам и просто условностям: почернел — значит убит, покраснел — ранен. Леонид почернел…

Я держал трубку в руках, но уже не слушал, что мне говорил знакомый офицер из роты Леонида. Как это всегда бывает, сразу невозможно представить смерть человека, которого хорошо знал, с которым недавно встречался, говорил, видел его лицо, слышал его голос…

В трубке все еще дышал командир взвода, ждал моего ответа.

— Иду, — сказал я ему.

— Будем ждать.

Позиции минометной роты Леонида находились недалеко, слева от нас, почти на открытом поле. Я не стал обходить, а направился по прямой. Днем появляться здесь в рост было опасно, но я спешил к Леониду. Обходил только глубокие воронки, перепрыгивал через окопы и траншеи.

По пути мне встретился заместитель командира полка со своим ординарцем. Он всегда ходил по передовой в рост, никогда не надевал каску и не кланялся разрывам. И на этот раз шел прямо, с завидной выправкой, как на строевом смотре.

— Далеко? — спросил он меня, чуть замедлив размеренный шаг.

Я доложил, куда и зачем иду.

— Ну, давай… Смелый был товарищ. Не задерживайся там.

— Есть.

Мы перебросились с ним этими словами на ходу, на поле, которое простреливалось вдоль и поперек, и разошлись в разные стороны. Они пошли в тыл, по направлению к КП полка. Я еще раз посмотрел вслед подполковнику и его ординарцу. Пули все время пели над полем, летели им вдогонку, но они шли все так же неторопливо и даже с некоторым вызовом к опасности, пулям, свистевшим вокруг.

«К чему кланяться каждой пуле? — пришлось мне однажды услышать от подполковника. — Ту, которая послана тебе, услышишь только в тот миг, когда от нее уже никуда не уйти. Даже мгновенная реакция не поможет. Та пуля, как притаившаяся змея, бесшумно и внезапно впивается в свою жертву».

«И все же человек инстинктивно кланяется, втягивает голову в плечи, когда поблизости просвистит пуля или прошипит снаряд», — возразили ему.

Подполковник не стал спорить. Невысокий, коренастый, всегда в начищенных сапогах, он любил повторять: «Начищенные сапоги в два раза быстрее ходят и от пули уносят». Постоянно занятый своими мыслями, он, между прочим, слыл в полку молчуном. Может, поэтому на его сосредоточенном лице не пошевелился ни один нерв при встрече со мною на поле. Он любил смелых людей. Его редкая похвала в их адрес заключалась в двух словах: «Смелый товарищ». Заслужить эту похвалу было не так просто, но тот, кто ее удостаивался, гордился ею не меньше, чем наградой.

Леонид лежал под шинелью около окопа, в котором его настиг осколок небольшой мины, разорвавшейся на бруствере. Я откинул шинель. На меня и всех обступивших смотрели и не смотрели неподвижные, открытые глаза. Белокурые вьющиеся волосы прилипли ко лбу.

— Нет больше Куренкова, — услышал я слова, которые, наверное, везде и всегда говорят об умершем человеке, но до меня не доходил смысл сказанных слов. Они разозлили меня.

— Как нет? — грубовато, в запале спросил я. — Вот он. Что ты торопишься?

Стоявший рядом со мною старшина роты протянул мне трубку Леонида:

— Возьмите. Помните, он просил передать ее вам, если с ним что-нибудь случится.

Я молча взял трубку. Тот разговор, о котором мне напомнил старшина, произошел не так уж давно. Тогда я приходил проведать Леонида на его НП. Он сидел в темноте на бруствере окопа, под носом у немцев, и набивал трубку табаком из трофейных сигарет. Потом с удовольствием пыхтел табачным дымом, как бывалый моряк. Он даже чем-то напоминал мне моряка. Ходил вразвалку, с расстегнутым воротником, за что получал замечания от начальства, а в последнее время не выпускал изо рта трубку. Я взял тогда у него из рук трубку и спросил:

— Где нашел?

— Нравится?

— Ничего. Мундштук прямой, то, что надо…

— Старшина, не забудь передать ему трубку, когда меня снимешь со всех видов довольствия, — сказал он.

Старшина в шутку обещал тогда выполнить его завещание.

Впереди, за линией фронта, был дом Леонида. Там жили его отец и мать. Он не дошел до них, хотя оставалось совсем немного. Леонид с нетерпением ждал встречи со своими стариками. Не думал он погибать. В голове у него толпилось много планов на будущее. Где-то в Свердловске жила его невеста, студентка, с которой он вместе учился в институте. В письмах она передавала и мне приветы. Теперь я должен ей написать. Еще несколько дней, пока будет идти письмо, он будет для нее жив. Получив известие, трудно ей будет представить мертвого Леонида. Я даже рядом с ним не мог в это поверить.

27

«На днях войска Первого Белорусского фронта перешли в наступление против немецко-фашистских войск, расположенных в районе Рогачев, — сообщило Совинформбюро в конце февраля 1944 года. — Успешно форсировав Днепр, наши войска прорвали сильно укрепленную оборону противника на фронте 50 километров… Одна за другой части переправлялись через Днепр».

Переправлялся и наш батальон. По длинной узкой переправе на противоположный берег бесконечной вереницей тянулись войска. Подступы к переправе были забиты танками, артиллерией, автомашинами, лошадьми, и между ними пробивалась пехота. У въезда на переправу командир танкистов на повышенных тонах требовал у какого-то подполковника уступить очередь и дать возможность переправиться его части, Подполковник уступил. Танки сразу же загородили всем дорогу, оттеснили минометную и пулеметную роту нашего батальона от переправы. Так мы остались отрезанными от полка, уже перешедшего на другой берег. Пришлось ждать нашей очереди. Мы забрались с капитаном Новиковым повыше и оттуда пытались разобраться, где наш полк, ждут нас или же пошли не задерживаясь. Нам хорошо была видна панорама переправы, дорога и лес над Днепром. Скованная льдом река казалась в этом месте не особенно широкой. Но перед нами был Днепр! Мы стояли на его крутом берегу, и у нас захватывало дыхание.

— Чуден Днепр при тихой погоде… — сказал задумчиво Новиков.

— Да, — поддержал я его, — чуден… Простые слова, но сказать их мог не каждый!

— А у Куинджи «Ночь на Днепре»… Как у Гоголя!

Мы переглянулись и вздохнули разом.

Танковая колонна продвигалась медленно. Под тяжестью танков переправа глубоко оседала в воду. Новиков высказывал озабоченность, как бы они не разворотили переправу. Выбравшись на противоположный берег, танки быстро уходили по дороге к лесу.

— Долго нам здесь придется постоять. Погода хорошая, небо чистое, могут налететь, — рассуждал Новиков. — Налетят — будет каша.

Не успел он проговорить, как послышался гул самолетов.

— Кажется, летят, — прислушался я к доносившимся завываниям моторов. Он тоже прислушался, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Самолетов еще не было видно, а Новиков сказал:

— Накликал я на нашу голову…

Посоветовавшись, мы решили отвести роты подальше от переправы. Еще было время, пока не началась бомбежка.

Самолеты прошли на большой высоте над нашими головами. Ударили зенитки, охранявшие переправу. В морозном небе появились первые белые облачка разрывов. Они ложились в стороне от самолетов. Потом стали подтягиваться ближе. Моторы бомбардировщиков тяжело и прерывисто завывали под тяжестью бомбовой нагрузки. Сброшенные при первом заходе бомбы никакого вреда переправе не причинили. Танки продолжали переправляться, а все остальные ждали. Самолеты снова заходили на переправу, но теперь уже вдоль реки, а не с берега, как в первый раз. Зенитная батарея усилила огонь. Некоторые разрывы были совсем близко от цели, но строй самолетов не нарушался. Бомбы рвались в воде, поднимая в воздух черные фонтаны грязи и воды со льдом. Вокруг переправы все клокотало от разрывов, справа и слева появились широкие черные разводья.

Знакомая картина. Я невольно вспомнил Ловать, даже крепко уцепился за тонкий ствол молодой березки, хотя до реки было далеко и мне не грозила опасность сползти по снегу в ледяную воду. Можно ли вообще когда-нибудь забыть будни войны? Наверное, что-то забудется, что-то станет не таким уж страшным, потому что время сделает свое дело, сгладит остроту виденного и пережитого, но у выживших война навсегда засядет в душе, как кошмарный сон. Какие бы радости ни ожидали впереди фронтовиков, им уже ни когда не уйти от грубого рубца, оставленного войной. Этот рубец, неподвластный даже времени, останется до конца дней. И та будничная картина войны, которая развертывалась перед нами у переправы, тоже оставляла след в нашей памяти своей грандиозностью и героикой людей, спешивших переправиться на противоположный берег Днепра.