Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 55)
— Так вот, оказывается, что тебя спасает… А мы и не знали. Напиши ей, чтобы она побыстрее прислала нам свое заклинание, — предложил кто-то.
— Это же чудо, — подхватил Козлов, — повторяй про себя — и все пули и осколки будут отскакивать, как горох от стенки. Я тоже присоединяюсь к просьбе. Напиши, что мы все просим!
— Тайна, — улыбался довольный Тихонравов. — Нельзя…
— Мы готовы выкупить патент на это изобретение. Сколько тут нас? Семь человек. Все будете сдавать мне доппаек в фонд выкупа? Согласен?
— Нет, насколько я ее знаю, не согласится она ни на какой выкуп.
— Ты уверен? Вот послушай поэта…
Козлов достал из кармана гимнастерки клочок газеты и прочел:
— Хватит вам зубоскалить, — вмешался Новиков, который что-то писал на коленях. — Женщина делится сокровенными тайнами, а он, геолог-ветрогон, разглашает эту тайну перед всей братией! В следующий раз просто побью, как мальчишку, перед строем за разглашение тайны, о которой должны знать только двое!
Замечание Новикова заставило Тихонравова свернуть письмо и положить его в карман. Шутки утихли. Слышно было только потрескивание дров в печке. Из нее, как из костра, вылетали в разные стороны искры. У каждого, кто получил письмо, вспыхнул огонек и тоже заискрилась надежда дожить до конца войны, до встречи.
— Кончать нам надо быстрее с фрицами, и по домам, — подводил итог Новиков, — заждались нас!..
— Мне тоже вот дядька пишет, чтобы мы побыстрее кончали, — поддержал я Новикова. — По мнению дядьки, мы тут долго возимся. Дает, как всегда, несколько весьма полезных советов.
— Вот как! Это интересно! Читай, послушаем умного человека.
Я выбрал самое интересное, на мой взгляд, место и стал вслух читать:
— «…Дорогой мой племянник, громи врага днем и ночью. Не давай ему опомниться. Гони его, проклятого, на запад».
— Направление определил правильно, — заметил Новиков. — Извини, читай дальше.
— «…Не бойся смерти! Смотри ей прямо в глаза. Если убьют, то и тогда падай лицом на…»
— Довольно, — прервал меня с раздражением Новиков. — Все ясно.
— Вот это дядька! — протянул Тихонравов.
— Напиши, пусть приезжает, — включился в разговор Козлов. — Посмотрим, как это у него получится с падением на запад. А вдруг — на восток… Что тогда?
Со всех сторон сыпались замечания. На фронте все знали и без напоминаний, что если уж падать, то непременно лицом на запад. Так думали все фронтовики.
В этом вопросе дядька ничего нового не открывал, но, как сказал Новиков, «приятнее все же на передовой прочитать другие строчки». Они, конечно, не спасали фронтовика.
Никто не застрахован в окопах от гибели в любую минуту. Преодолевая часто самого себя под огнем, в атаке или уткнувшись головой в бок убитого товарища, среди стонущих, раненых, фронтовик все же думает выжить, гонит от себя смерть, воюет за жизнь… Суровость бытия заставляет его то ожесточиться и вовсю кричать, то сжаться в комок и не проронить ни слова, как бы тяжело и страшно ни было. Он еще заботится и о том, чтобы не показаться трусом перед тем, кто лежит рядом. Кто с такими же мыслями прижимается к единственной защитнице — земле. Только ей известны мысли фронтовика, сказанные им в критическую минуту. Сколько их поведано ей? И каких?
Есть вещи, о которых вслух не говорят.
Дядька редко мне писал, но в каждом письме не обходилось без какого-нибудь поучения. Между тем работал он в глубоком тылу и представлял войну только по сводкам Совинформбюро.
Под впечатлением прочитанного и советов друзей я собрался написать дядьке ответ и пригласить хоть на время на передовую, и именно — в нашу часть. При возникновении затруднений с этим обещал написать военкому, чтобы тот не чинил препятствий.
— Не огорчайся, — сказал мне Новиков. — Сразу писать не советую. Подожди до утра.
Он вышел из землянки. Капитан любил побродить в одиночестве. Глядя вслед этому доброму человеку, похожему чем-то на лермонтовского Максима Максимовича, я стал припоминать, где я его впервые встретил. О нем мне приходилось слышать еще на Северо-Западном, но познакомился с ним по-настоящему только в 1943 году на подступах к Десне.
…В тот день я увидел из своего окопа его чуть сгорбившуюся, тощую фигуру под телеграфным столбом. Он стоял во весь рост, прислонившись к столбу, и наблюдал в бинокль за передним краем. Высокий зеленый бурьян вокруг столба закрывал Новикова выше пояса. Где-то рядом располагались его пулеметы. Одному из них он указывал цели. Вначале я принял это за озорство, хотя в таком возрасте и с таким положением никак не подходило лезть очертя голову под пули. Из своего неглубокого, наспех вырытого окопчика я посматривал на Новикова и не мог понять, зачем он это делает.
— Капитан, подстрелят тебя ни за нюх табаку! — крикнул я ему.
Он не обратил внимания на мое предупреждение.
— Куст видишь справа от бугорка? — спрашивал он пулеметчика.
— Вижу.
— Вот и поддай туда. Автоматчик оттуда постреливает, а ты не видишь. Смотреть надо.
Я тоже в бинокль рассматривал куст, на который указывал Новиков. Пулеметчик застрочил туда короткими очередями. Пригнувшись, капитан в несколько прыжков оказался рядом со мною.
— Совершенно безопасно, — уверял он меня. — Я слился со столбом, и если не махать руками, то увидеть меня довольно трудно. Фрицу и в голову не придет, что Иван стоит во весь рост.
С тех пор воевали мы с ним в одном батальоне и прошли немало вместе по фронтовым дорогам.
Вскоре после этого нас направили на неделю в тыл, подтянуть полковой склад боеприпасов, оставшийся там в ходе наступления. Задание было не из легких, если учесть, что нам предлагалось перебросить боеприпасы за сотню километров чуть ли не на себе. Автомашин и лошадей нам не выделили. Об этом и речи не могло быть, а надеяться на то, что мы найдем транспорт в только что освобожденных районах, не приходилось. Мы попытались объяснить это командованию полка, но в ответ услышали:
— Выполняйте приказание!
С таким напутствием мы отправились в тыл. Я надеялся на Новикова, на его житейский опыт. С такой задачей мог справиться только бывалый человек, который обладал организаторским волшебством.
Прибыв на место, мы подсчитали, что для поднятия всех боеприпасов надо собрать до сотни подвод. Перебрасывать груз решили из одного района в другой. Районные власти, таким образом, ставились нами перед свершившимся фактом — приехали, принимайте гостей! В этом случае в помощи нам не отказывали. Получив разрешение местных властей и их поддержку, мы начинали кампанию по мобилизации гужевого транспорта для подвоза фронту боеприпасов. Отправлялись по деревням и сами искали лошадей и повозки. В одной деревне председатель колхоза указал нам хату, в которой жил дед, державший коня. С ним не было никакого сладу. Председателя он не слушал и не признавал.
— Его соседка может вам порассказать еще такое, что и во сне не увидишь, — сказал председатель. Перед приходом немцев в деревню Порхай, так звали деда, вынес на улицу табуретку, накрыл ее полотенцем, поставил кувшин с холодным молоком для угощения немцев.
Пройти к его хате от правления колхоза можно было по дороге, сделав небольшой крюк, или прямо через луг. Председатель посоветовал лугом не ходить, так как там оставалось много мин, на которых подрывались люди и скот. Обходить мы все же не стали, пошли лугом.
Во дворе у деда на нас набросилась злая собака. Огромный лохматый пес заставил боком пробираться под окнами хаты к крыльцу и не унимался, когда мы уже были в хате, лаял за дверью.
С печи на нас смотрел Порхай, пожилой мужик с огромной черной бородой. Из-под густых бровей, над которыми нависали взлохмаченные волосы, смотрели удивительно маленькие злые глаза.
— Добрый день, хозяин, — поздоровался Новиков.
— Добрый… — неприветливо буркнул мужик.
— Ну и псина у тебя злая. Волкодав…
— Что скажете? — прервал Порхай Новикова.
— Слезай с печки, будем говорить.
— Я тут послухаю.
— Ну слухай: запрягай лошадь, в обоз поедешь.
— Чиво?
— В обоз, говорю…
— Никуды я не поеду.
— Это почему же?
— Женки дома нету. К внукам ушла, поди, верст за двадцать. Корову бросить не могу. Сдохнет, что будем жрать? А вы не накормите. Не поеду. Хошь стреляй.
Новиков ходил по скрипучим грязным половицам, терпеливо предоставляя возможность хозяину выговориться.
— Еще будешь говорить? — поинтересовался Новиков, когда мужик замолк.
— Всево не скажешь.
— У тебя лошадь в сарае стоит?
— Ну, стоит.