Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 44)

— Не слышите, что ли? — кричал комбат.

— Слышим.

— По склону, по кустам… Понял?

— Понял.

— Действуй.

Вместе с нами усилили обстрел позиций противника и полковые батареи. Саук не отрывался от бинокля. Злился, что с самого утра ничего не выявил. Всему помехой он считал обстрел нашего окопа. Спустился на дно окопа, погрыз сухарь, запивая теплой водой из фляги.

— Война войной, а есть хочется. Сытому как-то веселее, — рассуждал Саук. — А вы не хотите? До вечера еще далеко. Обед принесут в темноте. Смотрите, где солнце.

Солнце было еще высоко, но есть мне не хотелось. Хорошо, что у Саука появился аппетит. Значит, наступил перелом. Он опять принялся искать пулемет. Кажется, мы проглядели все глаза, но ни одного живого существа на той стороне не обнаружили. По теории Саука, цели начнут появляться во второй половине дня.

— Часа в два зашевелятся. У них же начнется миттагэссен. Обед, то есть. Вот тут не проглядеть…

— Присмотрись к краю кустов, которые ближе к нам. Что-то там есть.

— Так… Один момент. Точно. Копошатся. Двое. Даже в окоп не залезают. Вот гады.

— Наблюдай.

— Лежат за пулеметом. Посмотрите. Обнаглели…

Я еще раз присмотрелся. Первая настоящая цель за весь день. На огневые позиции роты Саук передал команду. Мины ложились недалеко от цели. Наконец, все восемь минометов одновременно выпустили по одной мине. Когда дым рассеялся, никакого движения, никаких признаков поражения мы не обнаружили.

— Смотрите, смотрите, двое с носилками бегут…

Как только они приблизились к тому месту, где стоял пулемет, еще восемь мин выпустила рота. На этот раз цель была накрыта точнее.

— Не зря сидели мы тут целый день, — не отрываясь от бинокля, сказал повеселевший Саук.

Опять поблизости рвались снаряды. Опять нам приходилось падать на дно окопа и опять отыскивать живую цель. Так продолжалось до самых сумерек бесконечного летнего фронтового дня. Ничего особенного за этот день на нашем участке не произошло, К вечеру перебило провод, соединявший НП с огневыми роты. Мы сидели без связи. Появился старшина с термосом и вещмешком. Он принес обед. Мы вылезли с Сауком из окопа и лежа принялись за горячий суп. Потом пили теплый чай. Старшина что-то нам рассказывал, но мы его не слушали. Все, что он говорил, пытаясь нас растормошить, казалось надуманным, ненужным.

Когда мы пообедали и заодно поужинали, старшина сказал мне:

— Вас отзывают в штаб полка.

— Зачем? — удивился я.

— Не знаю.

На НП я оставил одного Саука, пообещав подослать командира взвода, если задержусь. По пути отыскал Новикова и попросил его иметь в виду, что в окопе остался один сержант.

— Плохи наши дела, — услышал я от него. — За день много потеряли, поэтому объединяют два батальона в один.

Я понял, зачем меня вызывают в штаб полка, где не был с момента наступления.

На огневых позициях роты меня окружили плотным кольцом расчеты, как посланца, вернувшегося издалека, с важными вестями.

— Как мы стреляли? — спросил меня молодой боец.

Ему хотелось услышать от меня похвалу.

— Хорошо. Ничего плохого сказать не могу. Молодцы.

Рота уже знала, что меня отзывают в штаб полка и что будет один батальон. На огневой я встретился с новым командиром роты, передал ему по акту все хозяйство вплоть до лопат, распрощался в темноте со всеми и пошел со старшиной в тыл, где стояли две ротные лошади и кухня. Там я заночевал под повозкой, как старинный чумак. Впервые за долгие месяцы пребывания на передовой расположился на ночлег в «глубоком» тылу батальона, растянувшись на мягкой траве, которую загодя накосил старшина.

Накрапывал дождь. Я натянул на себя плащ-палатку и скоро уснул.

Утром явился к начальнику штаба. Он ходил по расположению в колхозном саду и сетовал на то, что не совсем удачно было выбрано место.

— Как воевал? — спросил он и пристально осмотрел меня.

— Как умел. Вам судить.

— Представили тебя к ордену.

— Спасибо.

— Батальоны сливаются. Выводим тебя в резерв, на отдых. Будешь при штабе офицером связи.

— Опять?

— Что — не нравится? Опыт есть. Я специально тебя отозвал.

Поблизости засвистели немецкие мины. Они рвались в расположении штаба среди вырытых глубоких щелей.

— Не стой, — сказал мне подполковник. — Прыгай в окоп.

Сам он стоял, наблюдая за разрывами.

— Вы же стоите…

— Тебе жить надо. Прыгай…

Я прыгнул в узкую щель, а начальник штаба стоял рядом и, кого-то заметив, закричал:

— В укрытие!

22

Сменивший меня капитан был скоро убит, и я вернулся в роту.

Комбат обрадовался моему возвращению и, вводя в обстановку, сказал, что батальон в ближайшем лесу отводится на один день для пополнения людьми.

На промежуточных рубежах противник встречал роты плотным ружейно-пулеметным огнем, но задержать наше продвижение не мог. Во второй половине дня батальон вошел в лес, о котором говорил комбат.

— В таком лесу жить можно, — донеслось до меня. — Это тебе не на голом месте, где тебя видать со всех направлений! — рассуждали солдаты.

Стрелковые роты прошли дальше в глубь леса, а я решил расположиться со своими минометчиками у небольшой поляны, окруженной молодыми соснами с курчавыми макушками. Так мы оказались в долгожданных брянских лесах. Многие, облегченно вздохнув, засматривались на деревья, прислушивались к едва уловимому, ласкающему ухо, верхнему шуму в ветвях сосен.

Мой старый знакомый — ротный связист Тесля, услышав команду на привал, тут же облюбовал себе место под старой сосной. Приставил к дереву, со смолистыми подтеками, карабин, бережно положил около себя деревянный ящик — полевой телефонный аппарат. На выцветшей гимнастерке солдата поблескивала начищенная медаль «За отвагу», которой он очень гордился. Эта медаль выгодно отличалась тем, по его словам, что на ней ясно написано, за что он награжден, Рядом с ним располагались его друзья-минометчики.

— Чую, хлопцы, ричку за лисом, — сказал Тесля.

— Откуда? — усомнился другой, посмотрев по сторонам.

— Прохладой с луга тяне, не чуешь?

Тесля расправил обвислые усы, потянул в себя свежий лесной воздух и полез в карман за кисетом. В роте он один был с усами и его часто этим допекали. Тесля каждый раз спокойно и обстоятельно разъяснял, что отпустил он усы в знак глубокого почитания своего далекого предка, запорожского казака, когда-то высадившегося с лодки на крутом таманском берегу, с которого виден Крым.

— Там у нас море… А тут ричка… Значит, форсировать, — не сразу выговорил последнее слово Тесля.

— Опоздал, — вставил Саук. — Ночью пойдем на плацдарм.

Тесля прищуренными глазами посмотрел на сержанта. Молча прикурил толстую цигарку. И уже наслаждаясь махорочным дымом, ответил:

— А на плацдарме, думаешь, як у тещи в гостях? Там як на сковороди — успивай поворачиваться. Не то пригоришь…

— Нам не привыкать. Подзаправимся, посушим портянки, пока командир сходит на рекогносцировку, а потом можно и на сковородку. Главное, чтобы портянки были сухими.

Сержант снял сапоги, разложил около себя порыжевшие влажные портянки.

Тесля глубоко затянулся и, выпустив прозрачный дымок, припоминал:

— Вот так же раз сижу босиком, покуриваю… Откуда ни возьмись комбат. «Где командир роты?» Докладаю… Надо было казать: на рекогносцировке. Стою, значит, и як молодой петух: «на ре-ре-ре…», а потом — «ко-ко-ко…». Так и не дождався комбат, пока я прокукарекаю! С той поры я то слово, шо казав сержант, не потребляю.