Григорий Родственников – Весёлый Роджер. Сборник рассказов (страница 11)

Что и говорить, обидно мне было такие речи слушать, да и, грешен, дядьку Патрикея я едва выносил, уж больно ворчлив и поучать горазд, от того брать мне старого хрыча-советчика совсем не хотелось, но разве ж матушку переспоришь: «Либо с ним, либо дома сиди, ино материнского благословения не дам».

Выплыли мы из Белоозера тремя корабликами, и дядька при мне, дошли до Гориц, пристали к ночлегу, тут местные старицы привели ко мне вдовицу молодую да стали просить взять ее на кораблик, мол, муж ее три месяца как преставился, а детишек Бог не дал, свекры поедом со свету сживают, довези бедную вдову до Ярославля, будет определяться там в послушницы. И был я готов согласие дать, уж так мне ее жалко стало, только дядька Патрикей как взбеленится: «Не бери, этого еще не хватало – невесть кого на корабль тащить». «Да отчего ж не взять, коли просят, чай, не стеснит?» А он к старицам с вопросом: «А чего это вдовица ваша здесь по месту в Горицкий монастырь не определяется?» А старицы в ответ: «Тетка ее в Ярославле живет, обещала пристроить, а здесь вклад большой нужен. Возьмите, Господь за доброе дело не оставит». А Патрикей знай твердит: «Не надобна». Тут уж мы с дядькой крепко схлестнулись, уж чего я только не выслушал, а всё ж хозяин-то на веренице корабельной – я, моя и взяла. Взошла вдовица на борт, у щеглы робко пристроилась, Степанидой назвалась. А надо сказать, хороша та Стеша, ой, хороша, что и не выскажешь – молода, где надобно округла, очи, что озера в ясный полдень. И зачем такой в монастырь, любого поманила бы, и бесприданницей за себя повел бы? Да я и сам бы посватался, но у матушки нешто разрешения добьешься. Она мне уж нашла Патрикеева свояка племяшку…»

– Эй, Митрошка, ты чего там чернила изводишь? – подкрался сзади дядька Патрикей, бесцеремонно заглядывая племяннику через плечо.

Митрофан, дернувшись от неожиданности, спешно прикрыл неровный строй буквиц шапкой.

– То мое дело, – рыкнул он с досады, высохнуть начертанное не успело, размажется теперь.

– Митрофан Яковлевич, Любец впереди, причаливать станем? – крикнул кормчий Анисим.

– Вот еще, у всякого верстового столба причаливать, – ожидаемо проворчал Патрикей. – Всего вдоволь, и до самой Мологи дотянуть можно.

Митрофан стрельнул очами в сторону скучавшей Степаниды. Вдовица, опершись локтями о борт и обхватив ладонями румяные щёки, тоскливым взором рассматривала покрытые вербами берега. А чего бы и не порадовать Стешу, нынче день торговый, небось к пристани всякой снеди притащили, а можно и по малому торгу с зазнобой пройтись, леденцов сахарных ей купить.

– Анисим, причаливаем! – через плечо дядьки крикнул кормчему Митрофан.

– Деньгами материнскими сорить не дозволю, – предупредил Патрикей, словно раскрытую книгу прочитав все мысли нерадивого племяшки.

– Свои деньги считай, – рявкнул Митрофан.

– Я вот Матрене-то порассказываю, как тут один петушок хвост перед курицами распускал, – не остался в долгу Патрикей. – Женить пора, чтоб дурь вышла.

Проводив дядьку злым взглядом, Митрофан убрал шапку с листа и, подправив смазанные буквицы, вывел: «А матушка уж нашла мне Патрикеева свояка племяшку, девку нрава вздорного, как и всё их семейство, дай Господь им многие лета, а лицом неказистую». Митрофан вздохнул, дунул на лист, чтобы чернила скорее высохли и, свернув своё «Хождение» трубочкой, спрятал в короб, предусмотрительно провернув ключ, ну, чтобы всякие там, любопытные, нос не совали. Оправил кафтан и мягкой походкой пошёл в сторону вдовицы. Постоял рядом, кашлянул в кулак, привлекая внимание. Стеша подняла синие очи.

– К Любецу причаливать станем. Не желаете, Степанида Леонтьевна, на берег сойти, прогуляться?

– Да мне в Любец совсем и не надобно, – подарила она хитрую улыбку.

– Местные рукодельные, пряники медовые печь горазды, – зашел с другого конца Митрофан.

– Так то дорого, мне и купить не на что, – вздернула Стеша носик, отворачиваясь.

– За то не тревожься, выбирай, что приглянётся, оплатить уж найдется кому.

Стеша беспокойно глянула на приближающиеся крыши селения.

– Ну, если только туда да назад, – задумчиво проговорила она.

– Да, конечно, недолго, – поспешил заверить Митрофан, – туда да назад.

Подговорив Анисима, отвлечь дядьку Патрикея какой-то ерундой, Митрофан, прикрываясь спинами корабельщиков, спешно сошёл со Стешей на берег. Они пробрались сквозь кучную толпу местных торговок, на перебой предлагавших вяленую рыбу да сдобные закутанники, и пошли к торгу. Летнее солнышко ласково припекало плечи, ноги после многодневной качки радовались тверди.

На воскресный торг сошлось много крестьян с окрестных деревень, зазывалы драли глотки, размахивали руками, приглашая покупателей к своим лабазам. Стеша пугалась шума и скромно опускала очи, прикрывая лицо платком. Оно конечно, вдовице, в монастырь определяемой, не пристало по торгу расхаживать. Митрофан почувствовал неловкость, что вывел скромницу в разгульный вертеп, ей небось молиться хочется, а он её по лабазам водит. «Ну ничего, сейчас быстро купим, что надобно, и к кораблям».

– Вон и пряники, – обрадовался Митрофан, было бы глупо наобещать с три короба, а так и не купить обещанного.

Он повел Стешу к пряничному развалу, что примостился чуть в стороне от торга.

И тут им дорогу перегородили два огромных мужика: один постарше, с плешью, а второй, помоложе, с редкими курчавыми волосёнками, обещавшими в будущем тоже оголить затылок.

– Ба-а! Какая встреча! – словно собираясь обнять Степаниду, раскрыл руки тот, что был еще при волосах. – Глядите, какая птичка к нам сама в сети запорхнула.

– Вам чего надобно? – Митрофан смело вышел вперёд, закрывая собой вдовицу.

– От тебя, молокосос, ничего. Авдотья, а чего ж это ты одна вдруг по нашим угодьям ходишь? – завертел головой плешивый. – Ватага где?

– Вы обознались, ступайте отсюда! – прикрикнул на детин Митрофан.

Ответом был издевательский хохот.

– Это что ж, любезник твой? – плешивый бесцеремонно врезал защитнику оплеуху, да так, что Митрофан отлетел на пару шагов. – А Тишка мой не лучше ли будет, а? Чай, бык-то завсегда бычка посноровистей станется.

Митрофан ошалело кинулся на обидчика, но получил новую затрещину, падая расквашенным носом в любецкую пыль.

– Чего надо? – чужим злым голосом проговорила Степанида.

– Лепка не свою рыбу ловит, – рыкнул тот, что помоложе.

– Не тебе указывать, где, кому и чего ловить, – уперла вдовица руки в бока, – за собой следите.

– А вот прихватим тебя сейчас с собой, так и разберёмся, где да чьи угодья, – и оба амбала разом пошли на Степаниду.

Митрофан разъяренным котом прыгнул на загривок молодого, пытаясь придавить мощную шею рукой, его замотало как тряпку на ветру. Рядом раздался дикий крик, это Стешка, извернувшись, прокусила палец плешивому, пытавшемуся прикрыть ей рот.

– Корабельные, хозяина бьют! – заорала вдовица, лягаясь.

Плешивый в драке стащил с нее платок и повой, богатая русая коса упала на спину. Митрофан уже валялся на земле, его лупили тяжёлыми сапогами. Силы были явно не равны. Вдруг плешивый обмяк и рухнул на землю. Молодой перестал бить Митрофана.

– Данила! Да как же это? Ах ты ж, сучка! Убью!

Оставшийся в одиночестве детина, ослепленный яростью, попёр на вдовицу.

– Уйди по-хорошему, – в руках у Степаниды блеснул окровавленный нож.

– Да я тебя…

Но ничего не успел сделать, в сторону драки уже неслись люди Митрофана. Детина сплюнул и, со словами: «Ещё поквитаемся», дал дёру.

Степанида быстрым движением отшвырнула нож в траву. Корабельные, охая и ахая, обступили помятого хозяина, подали ему шапку, кинулись стряхивать пыль с кафтана.

– Это он, защитник мой, живота не жалея, меня, сирую, спас, – быстро убрала косу под повой Степанида и подала Митрофану беленький убрусец, утереть продолжавшую капать из носа кровь. – Уж так силён, двоих разом одолел, – неожиданно, припав на колено, поцеловала она Митрофану руку.

– Да то не я… – промямлил Митрофан, но корабельщики уже повели его к пристани.

Местные, расступившись, провожали их гробовым молчанием. И только краем уха Митрофан расслышал от одной из баб: «А не Лепки ли Косого девка?» Сказала и тут же смолкла, так как на неё кто-то шикнул.

Ночь просилась на корму, большая жёлтая луна опечаленно глядела в черную воду. Степанида рыдала навзрыд, уткнувшись лицом в ладони.

– Ну, будет, будет так убиваться, – неловко успокаивал ее Митрофан. – Чего ж так убиваться?

– Да как ты не поймешь, я человека убила, страдальца без покаяния на тот свет отправила! Нет мне прощения, – и она разрыдалась еще громче.

– Тоже мне страдалец. Да он сам на нас напал, ты меня спасла, они меня до смерти чуть не забили… туда ему и дорога, – Митрофан кончиками пальцев коснулся ее плеча.

Стеша, шмыгнув носом, торопливо утёрла слезы.

– А дядька твой меня во всем обвинил, что это я тебя чуть не сгубила, – всхлипнула Стеша. – А разве ж это я на берег просилась? Али тебя куда тянула? Да кто мог подумать, что те злыдни меня за какую-то там Анисью примут, в чем моя вина?

– Про Авдотью они вроде баяли, да не суть. Вина только моя, сам тебя на торг потянул. Не слушай дядьку, он всегда чем-то недоволен, порода такая. А то, что те дурни тебя с кем-то спутали, так кто ж им виноват, коли очи подводят. Уж такую нелепицу мололи.