Григорий Родственников – Весёлый Роджер. Сборник рассказов (страница 13)
– Жить… хочу, – почувствовал недоброе Митрофан.
– Тогда веди себя тихо, да со всем соглашайся.
Разбойные морды на палубе сразу дали понять горемычному купчине, что испытания его далеко не закончены.
– Ты где должна была сойти?! – зарычал на Стешу одноглазый мужик в соболиной шапке и с рубиновой серьгой в ухе. – Ты почему в Ягорбе не сошла, как сговаривались? Я тебя там два дня ждал, а сошёл какой-то блажной? Два дня, дура ты этакая!
Митрофан привычно попытался прикрыть Стешу собой от разъяренного атамана.
– А это еще кто таков?! Зачем за собой притащила?! – ткнул одноглазый в Митрофана толстым пальцем.
– Это муж мой, – выдала Стеша, сама прикрывая собой Митрофана.
Грянул дружный смех, и только атаман сверлил новоявленного родственничка недобрым взглядом.
– Какой там муж? Девку мою попортил, убью, собака! – через плечо Стеши потянулся он к шее Митрофана.
– Венчанный, венчанный муж, – бесцеремонно оттолкнула атамана Стешка. – В Любце повенчались, не веришь, тамошнего попа спроси. Я теперь жена гостя почтенного… купчиха, понял ли?
Снова грянул раскатистый хохот. «Ай, да Авдотья, ай да купчиха!»
– Я своего благословения не давал, – рявкнул атаман.
– Митрофан Яковлевич меня от людишек Кучки Рябого спас. Не то что некоторые, сестрицу в любое пекло послать готовы.
– Да кто тебя посылал, сама напросилась, – буркнул атаман. – Ну, пошли, что ли, родственничек, отметим, – уже дружелюбно похлопал он Митрофана по спине.
– Не время отмечать, – разъединила их Авдотья. – Кучку приструнить нужно. Он по твоей вотчине, как у себя дома хаживает, чужое добро грабит. Мужа моего донага обобрал сегодня.
– Как сегодня? Здесь? Это ж моя сторона?!
– И я ж про то, ни стыда у людей ни совести, – хмыкнула Авдотья.
– Ну, я ему зубы-то пересчитаю.
Грозный атаман высадил Авдотью с Митрофаном на пустынном берегу и поплыл со своей ватагой, догонять соперников, забравшихся охотиться в чужие «угодья». А Авдотья по едва уловимой стежке повела новоявленного мужа вглубь топкого болота.
– Переночуем у нас да отдохнем, пока братец кораблики твои вызволять отправился, – как-то робко проговорила Авдотья, не поворачиваясь к Митрофану. – Ты не думай, вернет всё, что уцелело, поплывешь дальше в целости и сохранности. А потом уж я брату скажу, что про венчание соврала, он к моим небылицам привык. Ты меня спас, так и я тебя спасла, а по-другому никак нельзя было.
Митрофан угрюмо молчал, рассматривая темную траву под ногами.
– Да, – резко повернулась к нему Авдотья, – ремесло у нас такое. Так выбирать не приходилось. Да, должна была я на вас ватагу навести, для того меня к вам и пристроили, только я ж передумала… я ж хотела тебе сказать, правда, но не успела, Кучка первым напал. Не веришь?
Веришь – не веришь, какая разница, уж крепко Митрофан связан с этой бедовой девчонкой. Он шагнул в темноте к своей зазнобе и смело поцеловал.
– А в Ярославле повенчаемся? – тихо спросила Авдотья.
– Повенчаемся.
– Слово даешь купеческое?
– Слово даю.
Три дня Митрофан с молодой женой гостил в логове пошехонского атамана, срубленном посреди болот остроге, на четвертый день явился Лепка Косой и выгрузил на стол короб Митрофана, да-да, тот самый короб, которым Авдотья приложила курчавого татя, спасая любимого, тот, в котором на дне лежали недописанные «Хождения».
– А люди мои?! – разволновался Митрофан.
– Ну, кто уцелел, на дворе.
Митрофан быстрее ветра вылетел во двор. От его корабельных осталась лишь половина, да и те крепко битые, либо раненые, но как же радостно было видеть сидящего в тени у забора кормчего Анисима, живого да здорового, только с темным синюшным кругом под правым глазом. Митрофан обнялся с каждым, каждому раскланялся, обещал не оставить без помощи.
– Жив ли Кучка Рябой? – спросила Авдотья у грозного братца.
– Жив, велел кланяться, прощения просит, – с хищной ухмылкой отозвался атаман. – Сманил его на дурное купчина один, обещал все добро да корабли отдать, ежели только племянничка в бою на тот свет отправят. Вот Рябой и соблазнился, да об том сожалеет… крепко сожалеет.
– Племянничка?! Патрикей? – подпрыгнул Митрофан. – Быть того не может?!
– Очень даже может, – подтвердила Авдотья. – Я никаких перьев не кидала, все он. Устроил твой дядька ссору на пустом месте, чтобы на берег сойти, знал, лиходей, что бой будет, вот живота ради и сошел.
– Но зачем ему то? – выдохнул Митрофан.
– Это уж ты сам мозгами пораскинь, – за сестру ответил Лепко.
А нечего там особо и раскидывать. Коли Митрофан сгинет, единственный мужик в семье – Патрикей, матушка ему доверяет, всё в его руках бы оказалось – и кочи, что по Белу озеру гоняют, и дом крепкий, и амбары, и долговые расписки, на деньги отцом артельщикам ссуженные. Многое тати отобрали, да ещё много чего осталось бы. Вот так злодейство.
«Оженился я в Ярославле, взяв за себя сестрицу гостя почтенного, что вызволил меня из беды крепкой. Давал сей гость за сестрицею своею приданое богатое, да я отказался, авось сами наживем.
Возвернулись мы домой, на Белоозеро, сошли на берег да ко двору родному повернули. Зашел я первым в дом, гляжу, а семейство мое – мать да сестрицы за столом сидят, пригорюнившись, и Патрикей, пёсий хвост, на месте отца моего рассиживает, пироги наши лопает да сбитнем запивает за помин души моей. «Не рано ли меня хоронишь?» Он как голос мой услышал, так с лавки и упал, по очам моим всё понял. Ну, чего уж скрывать, отходил я его сапогом отцовским знатно, надо бы для суда волостелю сдать, да всё ж родня, по-свойски разобрался.
А матушка жену мою приняла как дочь родную, очень уж благодарна была за спасение моё счастливое. Вот такая история, детушки мои, со мной приключилась. Остерегайтесь дурных людей, на чужих ошибках поучайтесь да без пушки надёжной на реку не суйтесь».
Примечания
Павел Виноградов
БИЛЛИ БОНС И ДЕЙВИ ДЖОНС
Иллюстрация Марики Становой
Чёрт! Как же больно просыпаться! Языческое солнце обрушилось на меня и мгновенно выело мозги – если они ещё оставались. Боль, которую я сперва принял за уже привычные мучения от рома, пронизала всё тело. Уши заложил шум океана – проклятого Сундука Дейви Джонса. Он был точь-в-точь как шум в такой розовой ракушке, удивительно похожей на женскую штучку, ну, вы знаете – если плотно приложить её к уху – раковину, конечно, а не штучку.
Жмурясь, чтобы защититься от адова сияния неба и моря, я нащупал горлышко бутылки, и сразу же присосался. Нутро окатило пламенным ядом, но безобразная жажда отступила – ровно настолько, чтобы боль сконцентрировалась в ноге. По сравнению с прочими здешними удовольствиями мой раздробленный смердящий костыль был сущей шуткой, но на сей раз чего-то уж слишком дёргал. Вдобавок мои уши сквозь дырки, ромом пробитые в тошнотворном шуме, уловили какое-то хлюпающее ворчание.
Я приоткрыл глаза и увидел, что мою ногу трудолюбиво глодает тощее и грязное существо. Оно с урчанием вгрызалась в гниющую рану, пытаясь одновременно кусать и лизать. Это был Луи, Луи Арот, французский юнга, по доброй воле перешедший к нам с работорговца «Конкорд», который оприходовала наша лихая флотилия.
Мальчик грезил подвигами джентльменов удачи, но, конечно, его быстро обломали под себя негодяи из грязной команды нашего славного капитана Эдварда Тича, Чёрной Бороды. Бедный парень, может быть, и выдержал бы первые два-три года, а потом стал бы таким же бешеным псом, как любой из нас.
Но судьба положила ему оказаться здесь и полностью свихнуться от жары и рома. А ведь он даже не принимал участие в небольшом дружеском споре, после которого мы сюда и попали. Вряд ли он протянет долго.
Я несильно саданул его по башке пустой бутылкой и отпихнул здоровой ногой. Мальчуган заскулил и пополз по песку прочь. Спустя несколько ярдов он, шатаясь, поднялся на ноги и заорал, запрокинув почерневшее лицо к безжалостным раскалённым небесам:
– Йо-хо-хо, и в бутылке ром!
Со всех сторон ему нестройно ответили хриплые голоса нашей съехавшей с катушек команды. Ребята давным-давно расползлись по всему острову, благо, слишком далеко тут не уползёшь: полторы мили в длину, половину в ширину, да невысокий каменистый холм. И ни одного кустика чтобы укрыться от беспощадного солнца, одни мерзкие колючки. Вот и весь этот риф, Богом забытый Сундук Мертвеца.
И маячат по нему унылые шатающиеся фигуры, а мертвецы путаются среди них, машут руками, скалятся, лакают ром и всячески притворяются живыми. Их становится всё больше, скоро всё тут заполнится призраками, среди которых живые исчезнут, словно их и не было. Ведь живых-то всего пятнадцать – столько высадили с барка «Авантюр», которым я, шкипер Билли по прозванию Бонс, недолго командовал. И песня родилась в первый вечер, когда мы дружной командой расселись на здешнем пляже и абордажными саблями сшибали горлышки бутылок, провожая взглядами удаляющийся в сторону Северной Каролины флагман флотилии капитана Тича «Месть королевы Анны», увозящий сундучок с золотом, из-за которого всё, собственно, и случилось.
Мы горланили это всю ночь и половину следующего дня, пока солнце не расплавило нам мозги. А дальше не могли придумать ни слова. Может быть когда-нибудь, когда эта история расползётся среди моряков, кто-нибудь и досочиняет нашу песенку. Но тогда нам всем будет на это глубоко наплевать, а пока достаточно и одного куплета