Григорий Родственников – Серебряная пуля. Антология авантюрного рассказа (страница 8)

– Давно ли в богомольцы подался? – скрестил руки на груди голова.

– Так не молодею, пора и о душе подумать, – прищурил правый глаз Лещ. – Люди-то меняются.

– Ой ли?

– Ну, ты-то, Яша, из ватажников в чины выбился, большим человеком ходишь, как я погляжу, вон кафтан какой на тебе справный, чего ж и мне богомольцем не стать? – от деда исходило спокойствие ледяной глыбы.

– Я свой кафтан на государевой службе получил, верой и правдой царю и отечеству служу! – разъярился Яков Савелич, багровея. – Про то здесь всем ведомо, и в прихвостнях у Заруцкого не хаживал.

– Времена такие были, темные, кому надобно служить – сразу и не разобрать было, – равнодушно глядя в костер, отозвался Лещ, – ты вот вовремя сообразил, куда крутнуться, за то тебе честь и хвала.

– Ты меня хвалить явился? Чего надобно?

– Дозволь, Яша, про то с глазу на глаз переговорить, – медово пропел бывший дружок.

– А я от своих людей тайн не держу, – выпятил грудь голова.

– Зря упрямишься, сам понимаешь, по глупости какой не пришел бы.

– Понимаю. Я с тобой отойду, а воеводе донос полетит – Яшка Ивашов с ворами якшается. Тут говори, а нет, так скрутим да в разбойный приказ свезем, пусть там с тобой разбираются.

– Хороши у тебя людишки, коли доносов боишься, – усмехнулся Лещ. – Ну, гляди, не пожалей потом. За помощью я явился, Кудеяров схрон надобно забрать.

При слове «Кудеяр» над служивыми полетел громкий шепот, кто-то даже присвистнул.

– И много там, в схроне, припрятано? – хмыкнул голова.

– Да и двоим не унести.

И новый свист изумления.

– Врешь ты все.

– Коли бы ловчее хотел соврать, так сказал бы – Заруцкого добро, он как раз в ваших краях бродил, – встал наконец с колоды лжебогомолец. – А я говорю – Кудеяра самого. Вон правнучек его при мне, там и его доля имеется, наследство кровное.

Служивые поворотились к подзабытому всеми мальчонке, тот смущенно потупился, разглядывая мятую траву под ногами.

– И ты для этого его в степь поволок?

– Сиротка, где ж мне его оставлять, дед его мне на руки отдал. А я сам стар уже, не справлюсь один, немощен, уж и выкопать не смогу, да и тащить тяжко, – снова цепляя на себя маску умиротворенного старца, кинулся рассуждать Лещ. – Волки дорогой задерут, али на лихих людей нарвемся. Помощь нужна, дай мне твоих молодцов по удалее, к Великой Вороне надобно ехать, за ней стан Кудеяров был.

– А чего ж ко мне явился, где ж дружки твои? – надменно проговорил голова.

– В землице сырой все, а ты, Яков… Савелич, человек честный, крестную клятву держать умеешь, к кому ж мне еще идти? – плеснул мелкой лестью прохвост. – Так что скажешь?

– Подумать надобно. Степан, глаз с них не спускай.

И засечный голова Ивашов, сгорбившийся под тяжелыми думками, побрел прочь от костра.

Сухая трава неприятно щекотала шею, где-то над ухом пищал комар. Михайло со вздохом перевернулся на другой бок. Сон не шел.

– Эй, Федя, спишь? – шепнул он Черняю.

– Сплю, – буркнул тот, крепче зарываясь в сено.

– А дядька Степан на тебя тут шумел, мол, чего это он путников в дозоре не приметил, первым не доложил.

– Чего это не заметил?! – взвился Черняй, резко садясь. – Разорваться мне, что ли, коли голова велел к перелазу его вести, засеки проверять.

– А как думаешь, про схрон Кудеяров правда? – Михайло тоже сел, сдувая с носа соринку.

– Вранье, – отмахнулся дружок.

– А зачем тогда явились?

– А уведет часть заставских за Ворону, тут лихие люди и нагрянут, а, может, татары к перелазу пожалуют, мало ли какой щуке этот богомольный лещ теперь служит. Спать давай, – Черняй снова плюхнулся в сено и сразу же затих.

– Как думаешь, Яков Савелич его послушает? – тревожно потряс дружка за рукав Михайло.

– Завтра узнаем, то не наше дело.

И дальше только богатырский храп. Вот ведь Федька, что из железа сделан, Михайло так не мог, всякие думки в голову лезли.

– «Не наше», – передразнил он дружка, – а я вот хребтиной чую, что и нам достанется, и уж не серебра с златом отсыпят.

Река манила прохладой, окунуться бы сейчас, занырнуть с головой, а потом выскочив, долго отплевываться, поднимая россыпь брызг. Эх, только и оставалось, что мечтать! Не время сейчас купаться.

«Богомольца» пустили первым, выдав ему старую клячу, что б не надумал удрать, за ним, хмуро глядя в спину, ехал Черняй. «Только попробуй чего выкинуть, пальну, не раздумывая», – махнул он пистолем еще при выезде. «Твое право», – с видимым равнодушием отозвался Лещ. Так они и ехали, один за другим, а ночами Федька деда бесцеремонно связывал. «Не хорошо так-то, все ж старик, еле ходит», – упрекал Михайло дружка. «Ну, тебе, положим, охота с перерезанным горлом в степи лежать, а мне как-то не хочется». Упертый Федька и Николку бы связывал, но тут Михайло был непреклонен, взяв малого под свой покров.

С мальцом они ехали позади, болтая о том, о сем. Сперва Николка дичился, но Михайло, имея пятерых брательников мал мала меньше, легко нашел к нему нужный ключик – дал саблю подержать, показал, как на коня ловчее влезать, свистульку из сучка вырезал – так-то и сдружились.

Своего мерина для Николки отдал сам дядька Степан, чуял вину пред племянником, вот и старался разгрузить кобылу Михайлы: «Чего вам на одной-то тесниться, умается быстро», – пряча глаза, отдал он повод. Михайло благодарно принял подношение, на дядьку он не сердился, служба. Спросил голова двоих крепких да вертких мужичков за схроном старого вора сопроводить, дядька на него с Черняем и указал. А ежели подумать, то кого еще, не Кудрю же хромоногого? Лещ было возмутился, мол, маловато двоих, надобно отряд, сабель десять, не меньше, да кто ж ему столько даст в летнюю пору, когда с окоема глаз нельзя спускать.

– А почему Ворона, а ни одного ворона не видно? – спросил Николка, вертя головой.

– Во́роны на мертвяков слетаются, – через плечо бросил Черняй.

Николка нахмурился и придержал мерина, чтобы ехать ближе к Михайло.

– Ну, чего пугаешь-то? – пожурил тот дружка.

– Правду говорю.

– Так ты сирота? – наклонился к мальчику Михайло.

– Не, у меня мамка есть, – отчего-то совсем тихо проговорил мальчик.

– И где она?

– В Ельце осталась.

– А батька?

– Умер… зимой, – замялся Николка.

– А ты, стало быть, теперь добытчик для матери? – задумчиво произнес Михайло, недоумевая, как можно было с лихим человеком родное дитя отпустить, пусть и за схроном.

Николка замкнулся и ничего не ответил. Ой, что-то тут нечисто, Михайло шкурой чуял.

По одному ему ведомым приметам Лещ в однообразном мелькании прибрежных верб и бурьяна опознал местность и предложил спешиться:

– Лошадок не нужно дальше вести, выдать могут, пешими красться надобно.

– С чего бы это? – фыркнул Черняй.

– Увидишь, – и старик неуклюже слез с кобылы.

– Пошли глянем, чего там, – предложил и Михайло.

Оставив коней в рощице, четверка, крадучись, спустилась с крутого склона и полезла в гуще осоки к самой кромке воды. Лещ прижал палец к устам, призывая двигаться как можно тише. Левый берег лежал пологим, безлесным, и хорошо просматривался. Земля здесь была перепахана так, словно огромный кротище резвился не одну седмицу. Но нет, никаких кротов рядом, с десяток людей, скинув рубахи и подставляя спины палящему зною, копали и копали, вгрызаясь кирками и лопатами в спекшуюся комком землю. Михайло приметил неприкрытое злорадство на морщинистом лице Леща, тех, кто на том берегу трудился в поте лица, тертому лису было не жаль.

Одежа и оружие валялись тут же, на берегу. Под небольшим навесом сидел мужик, по напыщенному виду и богатому, блестящему златотканым сукном кафтану он производил вид целого полковника, не меньше. Рядом крутилась пара вооруженных ружьями караульных. А вдалеке виднелся разбитый стан из парусиновых шатров и коновязи с отдыхающими лошадьми. Народец, как видно, расположился станом всерьез и надолго.

– Кто это? – задал Михайло самый нужный из вертевшихся на языке вопросов.

– Дружки мои, – огрызнулся Лещ.

– Которые покойнички?