Григорий Родственников – Серебряная пуля. Антология авантюрного рассказа (страница 7)

Потом долго копали могилу. Погладил Дюк волосы деве, надел сам на неё крестик нательный деревянный. Отвернулся. Куда и гроза вся его, и суровость подевались! Слабый стоял, обессиленный. Не смотрел, как молодцы осинку заломали да заточили. Не смотрел, как кол в сердце загнали. Не смотрел, как вниз лицом положили в могилу прекрасную деву-утопленницу.

Логин со страхом смотрел на это отпевание. Когда поп закончил, молодцы-казаки земли навалили да крест берёзовый соорудили. Дюк гладил крест и долго не отходил. Логин озирается – никто ему не мешает, все скорбно ждут. Отошёл наконец характерник от могилы, взял Логина по-братски за плечо:

– Спасибо тебе. Без тебя я бы с ней в озере сгинул.

– А я что… – растерянно протянул Логин. Только и дело его было, что «На-а-авь!» заорать, когда дело совсем плохо было.

Дюк отвернулся от могилы и посмотрел на солнце. Смахнул слезу.

– Вот так и я буду когда-то лицом вниз лежать осинкой продырявленный. И любой характерник.

– А зачем лицом вниз?

– Тесно мы при жизни с миром адовым общаемся. Чтобы не призвал нас навий мир после смерти нашей, чтоб душа не нашла более путь в тело своё.

С корнем вырывал себя Дюк от этого места, где могила теперь его давней подруги. Молча шли до лагеря, ком поперёк горла.

В лагере Дюк засобирался:

– Антипу скажете – я вперёд поехал. А вы следом завтра езжайте, как собирались. – и бросает Логину, – Давай, не стой столпом. Собирайся. Со мной поедешь. Мне уехать надо из этих мест.

Снова голос властью пропитался, крепостью. Собрал Логин все силы, что остались, возьми да и громогласно возрази ему:

– Не поеду я с тобой, глубоко уважаемый казак Дюк!

Поп обернулся. Феодор поперхнулся. Казаки застыли. Все, кто был рядом, уставились на Логина, словно он дичь какую сморозил.

– Ты её изловил, я беру тебя в ученики. Ты же хотел к казакам.

– Нет. Не хочу я. И это… лицом вниз, и с колом осиновым – тоже потом не хочу. В общем, спасибо вам за всё. Пошёл я домой.

И пошёл. Хворостины от бати получил, объятий горячих от матери. Выучился. Сам попом стал. А как купаться в воду лезет – так теперь крестится горячо, словно в последний путь собирается. Помнит своё приключеньице, да никому о нём не сказывает. Только поминает в панихидах имя многострадальной Алевтины.

Татьяна Луковская

ЗА ВЕЛИКОЙ ВОРОНОЙ

Иллюстрация Григория Родственникова

Колесо солнца медленно катило к окоему, заливая равнину и меловые склоны насыщенным светом. В этакую пору караулу приходилось особенно тяжко – попробуй разгляди чего, когда трава искрит, словно от пожара, а очи, хоть ладонью прикрывай, хоть шапку тяни до самого носа, все равно слепнут, роняя вымученные слезы.

И все ж Михайло, опытный вратарь, смог приметить незнакомцев – две черные тени, скользившие по кромке овражца. Сначала он решил, что это зверье, волков в этот год развелось как-то особенно много. Не раз серые выходили к заставе да по ночам воем оглашали округу, тревожа лошадей. Но нет, тени уплотнились и приняли очертания человеческих фигур – одна повыше да пошире, другая тоненькая, что тростинка.

Люди уверенно брели прямо к сторожевому острогу. Михайло подался вперед, пытаясь разглядеть путников: старик, со сгорбленной временем спиной, тяжело опирающийся на посох, и резвый отрок, должно внучок али сынок-поскребыш. «Чего они в чистом поле забыли, как не боятся диких зверей или степняков залетных, а нынче лихие времена, и от своих не ведаешь чего ждать? Ну, этому, старому хрычу, положим, уж все равно, где помирать, но малого-то зачем с собой тянет, татарам в полон?» – Михайло нахмурил белесые брови.

– Эй, Михалка, кого там нелегкая принесла?! – гаркнул снизу дядька Степан, запрокидывая голову.

– Люди, двое! К нам идут. Старик да мальчонка.

– Как их Черняй, песий хвост, мог просмотреть? – пробурчал дядька. – Ну, пусть только вернется, уж я ему…

Чего там грозный десятник отвесит раззяве Черняю, Михайло не расслышал, ну, да и так ясно – дружка по возвращению из дозора следует предупредить, чтоб до утра под большой кулак дядьки Степана не попадался.

Странная пара меж тем приблизилась к валу, обходя надолбы.

– Спроси, чего хотят? – прилетело снизу.

– Здравы будьте, служивые, – медово-приветливым голосом первым пропел старец, прежде чем Михайло успел что-либо сказать.

– И тебе, мил человек, в здравии быть, – из уважения к сединам чуть кивнул головой вратарь. – Кто такие, куда идете?

– Обет исполняю, к святым горам Печерским внучка веду. Пустите переночевать, в степи боязно, – старик слегка дернул мальчика за рукав, тот поспешно скинул шапку и низко поклонился.

– Богомольцы, к Киеву идут, – перегнувшись через перила костровой башни, отчитался Михайло, – на ночлег просятся.

– Одни такие на ночлег попросились, – в усы проворчал десятник, – воеводе Долгорукому горло перерезали, Воронеж спалили. Прочь гони богомольцев этих.

– Дядько Степан, – жалостливым взглядом окинул путников Михайло, – да, может, пустим, старик да мальчонка при нем, чего дурного-то сделают?

– Сказано тебе, дурню, гони, – как от надоедливого комаришки отмахнулся дядька от племяшки.

– Да солнце уж садится, куда ж им, сердешным? Неровен час, волки загрызут. Ну, Христа ради.

Уговаривать дядьку с воротной высоты, бася на всю округу, было трудновато, вот, еже ли бы спуститься да заискивающе в очи заглянуть, молитвенно руки складывая как перед причастием, да еще добавить щедрых обещаний до Успения бражки ни-ни, вот тогда бы толк вышел, а так только и разглядывай широкую спину Степана.

– Не пускают, – виновато прокричал Михайло богомольцам.

– Ну, тогда мы тут, на валу, заночуем, – уселся на землю старец, – ежели чего, может, выскочите.

– Пошуми тогда, – все, что мог предложить Михайло.

Дед и мальчик расстелили мятую скатерку и, перечитав все положенные молитвы, принялись трапезничать сухариками.

Солнце меж тем садилось за меловой холм, с востока наступала ночь. Богомольцы в сумраке снова стали превращаться в неясные тени. Ванька Кудря наконец сменил на карауле товарища, Михайло спустился вниз, можно и к общему костру подгребать, пока каша не остыла. «Надо бы и для тех попросить, не по-людски так-то, чай, не убудет».

Набив брюхо, Михайло зачерпнул миску богомольцам, но отдать не успел. Кудря подал знак, служивые торопливо побежали растворять ворота. Первым на двор горделивым боярином ввалился Черняй. Из избы с плетью тут же выскочил дядька Степан, намереваясь исполнить угрозы, однако за Черняем на резвых скакунах влетели еще четверо всадников, и последним на тяжелой и смирной кобыле заехал сам засечный голова Ивашов.

– Яков Савелич, радость-то какая! – кинулся низко кланяться дядька Степан. – Михалка, подсоби, – шикнул он племяшке, чтобы тот помог грузному голове слезть с лошади, но услужливые денщики уж сами подставили плечи хозяину.

– Чего путников в степи держите? – рявкнул голова, бородой указывая на робко входивших в ворота деда с мальчиком.

– Так не положено ж чужих пускать, – проблеял Степан, – сами же не велели. Мы все блюдем.

– Это хорошо, – с ехидцей процедил Яков Савелич. – Кормить-то будете?

– Будем, будем. Стол уж накрыт, – указал Степан на избу.

– Я по-простому, вон с молодцами под дымком посижу, все комарья меньше.

Огонь раздвигал ночную мглу, вкруг костра сгрудились служивые. Сам засечный голова, подперев кулаком густую бородищу, слушал речь старца. Тот, чинно сложив руки на коленях и полуприкрыв очи, вел неспешный рассказ:

– А лежит в тех печерах славный богатырь Илья Муромец, ибо принял он постриг после славных бранных дел, потрудившись за землю отчую. Так и вам, ратному люду, поступать следует, ибо надобно горячей молитвою грехи свои успеть отмолить.

Одет был старец в серую рясу, подпоясанную грубой веревкой, седые пряди ниспадали до самых плеч, серебряная борода острым клином упиралась в грудь. Костер освещал открытое обветренное степными суховеями лицо с чистыми светло-голубыми очами под мягкой дугой рыжих бровей. «Вот такие-то молитвенники в райские кущи и попадают», – с жадным любопытством разглядывал богомольца Михайло.

Рядом с дедом настороженным зверьком сидел мальчик. На вид лет десяти, не больше. Одет в хорошую рубаху, с ладными сапожками на ногах, отмытый, хоть и нечесаный. Михайло довелось повидать юнцов-поводырей, те были в рванье, грязные да босые, а тут, гляди ж ты, чистенький какой, и щеки круглые, сытые. Заботится, стало быть, о внуке. Хороший дед.

– А входить в те печеры следует с молитвой да постом, – продолжал старец, – а, ежели не покаявшись да с черными мыслями войти, то стены сомкнутся, а потолок обвалится на главу такого грешника…

– Так ты, мил человек, в те печеры и идешь? – неожиданно перебил голова, пронизывая старца острым взглядом.

Тот согласно кивнул.

– Не боишься, Лещ, что тебя первым и завалит?

Старец вздрогнул, все намоленное благодушие разом слетело с лица, брови приняли хищный изгиб, а очи засветились недобрым блеском.

– Не много ли чести для вора1 в печерах сгинуть, там только праведников погребают? Врать ловчее следует, – голова медленно поднялся, а за ним и все служилые, и даже мальчонка вскочил, испуганно поглядывая то на деда, то на суровых мужиков при саблях, и только лжестарец нагло продолжал сидеть на опрокинутой колоде.