Григорий Родственников – Серебряная пуля. Антология авантюрного рассказа (страница 10)
– Феденька, поранили тебя? – соскочил к дружку Михайло. – Где? Глубоко?
– Не, но кровит крепко, и ребро, должно, сломано, – слабыми губами улыбнулся Черняй, – ехать пока не годен, отлежаться надобно.
– Так ложись, ложись, Федя, – Михайло скрутил под голову дружку попону. – Дай гляну.
Он спешно начал перевязывать рассеченный бок. Рана неглубокая, сдюжит, не впервой.
– А ватажники где?
– Вон там лежат. Михалка, ты бери вон того конька и дуй назад. Нельзя малого с упырем оставлять.
– Да как тебя бросить? – растерянно пробормотал Михайло.
– Скачи, ничего мне не будет. Сам же видел, не крепко задело.
Чужой конь был послушен, может, чуял, что сейчас баловать не стоит, попадешь под горячую руку. Михайло добрался до Вороны, в укромном месте стояла кляча Леща и мерин Николки, ни «богомольца», ни мальчика не было. Куда их понесло? Ну, ясно куда – копать схрон, но ведь там же еще двое ватажников оставались, а, может, и больше.
Оставив лошадей, Михайло скатился по крутому склону и полез в воду. Обойдя плескавшееся на мелководье тело, он отправился к стану. Тревога придавала сил.
У шатра валялись оба ватажника с перерезанными горлами. Неужто дед их? Холодок пошел по спине. Ой, осторожным надобно быть с этим немощным старичком.
В отдалении, на пригорочке, кто-то яростно работал лопатой. «Как ему не терпится-то схрон забрать», – усмехнулся Михайло и пошел в ту сторону.
– Эй, Лещ, Николка где?! – крикнул издали и споткнулся о ногу.
Глядя на небо застывшим стеклянным взглядом, в траве лежал сам Лещ. Мертвый. А кто ж тогда копает?!
– Он на меня кинулся, пришлось, – раздался знакомый низкий голос с хрипотцой. – Сильный зараза оказался, еле совладал.
Да это ж сам засечный голова Ивашов! Один? В простой казацкой свитке. Михайло оглянулся в поисках отряда, потом, опамятовав, поклонился.
– А наши где?
– И наши тут. Пойдем, поможешь мне сундук вытянуть, тяжелый больно.
– А мальчик? Мальченка тут должен быть, Николка? – Михайло снова завертел головой.
– Не было здесь никакого мальчонки. Пошли, подсобишь, – зашагал к пригорку голова.
– Мне его найти нужно, хороший мальчонка, – продолжал напрягать зрение Михайло.
– Вот вынем сундучок и поищем, – как неразумному дитяте пропел Ивашов.
На дне ямы лежал небольшой кованый ржавым железом сундук.
– Ты прыгай, сынок, и мне подавай, а я приму, ловчее будет, – подсказал голова.
Михайло прыгнул вниз, яма была почти по грудь.
– Подхватывай, подхватывай, – показал, как лучше перехватить добро, голова.
Михайло нагнулся, чтобы поднять сундук. Тяжелый, зара-а-аза!
– Ба-бах!!! – прогремело почти над ухом.
Ивашов с занесенной саблей в правой руке рухнул к ногам служивого. Над ямой показалось меловое лицо Николки, в нос ударили запах пороха и гари.
– Мне дядя Федор дал, – дрожащей ручонкой протянул Николка пистоль, – показал, как заряжать надобно. Вот.
– Нагнись-ка, Никола, – поманил его Михайло.
Николка послушно нагнулся, Михайло наклонил его голову и поцеловал в макушку.
– Спаси Бог, тебя, сынок.
В сизой дымке небосвода крыльями ловил ветер большой ворон.
***
– Который твой двор? – оправив кафтан, нагнулся к Николке Михайло.
– Вон там, у колодца. Ой, попадет мне сейчас, – по-стариковски тяжко вздохнул тот, – у мамки рука тяжелая.
– Не бойся, прикрою, – усмехнулся в усы покровитель.
– Я ж на ярмарку отпросился, скоморохов смотреть, а сам… – снова шумно выдохнул Николка. – Дедушка такой почтенный, смирный на вид, сказал: «Хочешь мамке на платок заработать?» А кто ж не хочет! Я с ним и пошел, потом жалел крепко, а уж назад не поворотить, – в уголках глаз блеснули слезы.
– Ну, будет – будет, все уж прошло, – Михайло первым смело зашагал к плетеной калитке.
На широком дворе в траве сидела девчушка лет трех и играла свернутой из лоскута куклой. Рядом, заправив край подола за пояс, лихо рубила дрова молодая баба. Руки у нее действительно были крепкими, поленья разлетались при каждом ударе колуна.
– Матушка! – срывающимся голоском от калитки окликнул ее Николка.
Женщина дернулась, промахиваясь, разогнулась, на миг замерла, а потом, отбрасывая топор, бросилась к сыну:
– Николушка, дитятко мое! Живой! – сжала она чадо в объятьях, засыпала поцелуями. – Живой, живехонький, – большими синими очами ощупала блудного отпрыска. – Ты где его, ирод, держал?! – грозно сдвинув тонкие брови, пошла она на Михайло.
– Мамка, то не он, он меня спас, – поспешил защитить покровителя Николка. – Кабы не дядя Михалка, я б не воротился.
Взгляд синих очей из грозного стал любопытным, изучающим… и Михайло с разбегу кинулся в этот лазурный омут:
– А что, хозяйка добрая, хозяин вам не требуется? – пряча смущение, нагло выпятил он грудь, красуясь в новом кафтане. – Человек служивый, при жалованье, за возвращенное в царскую казну добро должностью пятидесятника пожалованный… ну, и по хозяйству не из лежебоких, – кивнул он на малую поленницу, добавляя себе достоинств.
– И добрый, – поддакнул Николка.
– Требуется, уж так хозяин добрый требуется, – одарила хитрой улыбкой служивого хозяйка, а на румяной щечке появилась игривая ямочка.
Григорий Родственников
АНРИ ЧЕТВЁРТЫЙ
Иллюстрация Григория Родственникова
С детства няня уверяла, будто я родился под счастливой звездой. Она брала меня на руки и показывала пальцем в ночное небо: «Смотри, вон звезда Фиона, далёкая и волшебная. Я видела, как она вспыхнула в день твоего рождения. Её лучи коснулись тебя, а значит – ты избранный. Везунчик и баловень судьбы».
Я вглядывался в усыпанный яркими точками небосвод и недоумевал, как няня умудряется распознать эту Фиону среди сотен таких же звёзд. Мне они казались одинаковыми. Но в одном старушка была права: не каждому выпадает удача появиться на свет в графском семействе Плермон. Я был четвёртым ребёнком, и отец в шутку называл меня Анри Четвёртый. Мой родитель был весёлым человеком и иногда, хорошо приложившись к бутылке, горланил на весь замок старинную песенку:
К сожалению, сам папа с возрастом всё реже оставался трезв. Может, тому виной слишком ранняя кончина моей матушки, а может, политическая нестабильность в мире. Империя трещала по швам, и всё больше планет отходило под знамёна содружества независимых миров. Родитель мой, как истинный «имперец», страшно ярился, топал ногами и грозил кулаком всем предателям и «долбаным инсургентам». Характер его с годами претерпел чудовищные метаморфозы от тихой злости к громогласной агрессивной напористости. Доставалось всем, от слуг до ближайших родственников. Моим старшим братьям повезло. Они вовремя успели покинуть родовое гнездо. А я был ещё слишком юн. Нет, отец не бил меня. Графское достоинство не позволяло ему размахивать кулаками, как простолюдину. Другое дело, если в этом кулаке была зажата шпага. Хозяин замка Плермон с глумливой пьяной усмешкой выхватывал клинок из ножен и, кривляясь, спрашивал:
«Ну что, Анри Четвёртый, покажешь, достоин ли ты называться дворянином?»
Вельможные глупости о том, что надо защищать свою честь древним оружием, всегда вызывали во мне глухое раздражение. В век бластеров и биоронов махать железной палкой казалось мне верхом безумия. Вот только родитель думал по-другому. Он нападал на меня с бешеной яростью и всегда норовил бить по рукам и ногам. Хорошо, что шпаги были спортивными, но и при этом я к концу поединка превращался в стонущую отбивную. Он лупил меня яростно и беспощадно, пока сам от изнеможения не ронял шпагу. А я забивался в дальний угол замка и плакал от унижения и злости. Наука отца не пропала даром. За несколько лет таких упражнений я неплохо овладел фехтованием, и уже сам принялся наносить родителю чувствительные тумаки. Однажды даже перебил ему ключицу. Не знаю, чем бы всё закончилось, но случилась трагедия.
На фуршете в честь именин шестилетнего императора отец перебрал вина и накинулся на хозяина дома, барона Вернона, с кулаками. Тот заявил, что империя отжила своё, а малолетний император слишком глуп, чтобы осуществить необходимые реформы. Получив от родителя в нос, барон потребовал сатисфакции, полагая себя непревзойдённым мастером энергетического клинка. Но я-то знал, кто из ныне живущих дворян действительно настоящий мастер. Барон по глупости потребовал установить заряд оружия на максимум, и в этом была его фатальная ошибка.
Поединок был недолгим. Папаша разделал предателя как Бог черепаху. Присутствующие на празднике дамы ещё не успели завопить, а противник уже распался на несколько обугленных кусков плоти.
Отец отсалютовал шпагой останкам барона и с достоинством отбыл восвояси. Вот только не учёл мстительности семейства Вернон.
Не прошло и дня, как в наш родовой замок угодила двенадцатифутовая плазменная торпеда. Вражеский катер беспрепятственно вошёл в слепую зону, потому что был идентифицирован как планетолёт моего старшего брата.
От величественного сооружения, к строительству которого приложили руки шесть поколений Плермонов, не осталось ничего. Уцелел лишь семейный транспорт в подземных ангарах. А вот люди… люди погибли. Я в одночасье лишился отца и двух братьев, которые на свою беду приехали к нам погостить.