Григорий Павленко – Волки (страница 2)

— Здравствуйте, тёть Зой. — Аня перехватила коробку на бедро.

— Здравствуй, здравствуй, доченька. — Зоя уже держалась за её рукав тёплыми сухими пальцами и не отпускала. Пахнуло от неё валерьянкой и нафталином, застойным теплом дома, где живёшь один. — А я ведь мать твою всё жду, веришь, нет? Выйду утром — и кошусь на её крыльцо: не вынесет ли ведро, не махнёт ли мне рукой. Никак не возьму в толк, что нет её. — Заглянула Ане в лицо. — А ты лицом-то в неё. Вылитая Валя, как насупишься.

Похожа. От этого «похожа» Аня полжизни и бегала.

— Скажете тоже, теть Зой. — Она отвела глаза, качнула коробкой. — Разбираю вот. Продавать думаю.

— Прода-авать... — Зоя протянула слово, будто Аня сказала что-то нехорошее. — Чужие, выходит, заедут. Ну да дело твоё, дело молодое. — Пожевала губами, заглянула снизу с надеждой: — А погостить-то останешься? Хоть недельку. А то я одна как перст: Валю схоронили, Танюшка к дочери в Боровичи укатила — сижу, сама с собой разговариваю.

— Не выйдет, теть Зой. Управлюсь с домом — и в город, у меня там сын. — Аня перехватила коробку поудобнее.

— Сын, сын, как же. — Зоя покивала, будто этим всё объяснялось, и порылась в кармане кофты, выудила два слипшихся леденца в мятой обёртке и протянула — Ане, тридцати восьми лет, как протягивают ребёнку. — На вот, держи. — Аня взяла, чтоб не обидеть. — Ты заходи ко мне, слышь. Чаю попьём, я пирог поставлю, с капустой, — ты ж маленькая капустный любила, на полпротивня одна сметала. Расскажешь, как ты, как сынок. Большой уже, поди?

— Шестнадцать. — И, чтоб не дать ниточке потянуться дальше: — Зайду, теть Зой. Вот добью с домом — и зайду непременно.

«Непременно» вышло гладко, привычно. Мать тоже всё звала на пирог.

Зоя покивала. Потопталась, поправила платок.

— Ну заходи, заходи, не чинись. — Запахнула кофту, побрела назад к своему углу, мелкая, в галошах, и с полдороги обернулась — буднично, будто про погоду: — А дверь-то на ночь запирай, Анют. Запирай, слышь. Мало ли.

— Да не от кого тут, теть Зой, — сказала Аня, но та уже не слышала — ковыляла к углу, одна.

Аня смотрела ей вслед, пока Зоя не свернула за палисадник. Можно было окликнуть. Сказать — да заходите сейчас, теть Зой, бог с ним, с пирогом. Окликнуть было нетрудно.

Не окликнула. Занесла коробку в дом и притворила за собой дверь.

* * *

К пяти стемнело, будто вечер кто-то поторопил. Аня разгибалась всё чаще, давила кулаком поясницу и работала, пока ещё различала собственные руки, а потом нашарила на стене выключатель. Лампочка под потолком зажглась — слабая, жёлтая, такая же, как и в погребе. Мать так и не сменила старые на яркие, экономила, как экономила на всём, что касалось её одной.

За день Аня перебрала кухню. Мать не выбрасывала ничего: в шкафу — батарея вымытых банок из-под майонеза, в одной пуговицы, в другой мелочь на чёрный день. Целлофановые пакеты мать разглаживала и складывала вчетверо, как бельё, — их набрался целый ящик. На кой их было гладить-то, мам? Их же выбрасывают. Снабженец в Ане работал быстро и без жалости: это на свалку, это, может, кому отдать. Только дом не кончался — разберёшь полку, а за ней другая. Коробки выстроились вдоль стены, надписанные её рукой: «посуда», «отдать», «на выброс». На третьей она поймала себя за тем, что выводит маркером всё те же короткие слова, какими мать метила крышки в погребе, — тем же манером, тем же скупым сокращением. Она остановилась и дальше складывала молча, без надписей.

Под кухонным окном, на гвозде, висел отрывной календарь — мать вела его, как всё, аккуратно. Аня сняла его машинально, положила в коробку, и он раскрылся сам на исписанных листках. Материной рукой, поперёк чисел: «к Зое за рассадой», «пенсия», «врач, 9:30». «Врач» стояло несколько раз, всё чаще к концу, а одно обведено дважды, с нажимом. Аня смотрела на эту обведённую дату секунду дольше, чем стоило, потом закрыла календарь, не дочитав, и сунула в «на выброс». Не в «отдать».

Дверь в спальню матери она за весь день так и не тронула. Туда — завтра. Туда почему-то всё выходило завтра.

В передней Аня включила телевизор. Не смотреть — для голоса. Подвернулось ток-шоу — студийный смех, реклама поверх. Звук растёкся по комнатам, и таскать оставшееся под него было легче, чем в тишине. Один канал не шёл — серая рябь, по верху белым «нет сигнала». Она перещёлкнула туда и обратно: прочие шли как ни в чём не бывало. Спутник повело, не иначе. Она и бросила.

Есть не хотелось, но Аня спустилась в погреб и достала банку — компот, «вишн.». Ела прямо из банки у тёмного окна, выплёвывая косточки в горсть. Компот, густой и тёмный, настоялся за год в погребе. Вишню эту мать собирала с куста за баней, того корявого, на который маленькую Аню загоняли с миской — «ты лёгкая, лезь, под тобой не обломится». На крышке мать вывела «б/кост.» и, как всегда, чуть приврала: косточки были, вот они, в горсти. Аня доела, слила сироп и поставила пустую банку к пустым, в ряд, этикеткой на себя.

В третий раз проходя мимо спальни, она всё-таки взялась за ручку.

Дверь подалась легко. В комнате пахло матерью — не духами, а тем, чем тянет от старого хворого человека и от жилья, где полгода не открывали окон: лекарством, валерьянкой, пылью. От этого перехватило под горлом так, что нечем стало сглотнуть. Кровать была застелена — мать застилала её всегда, даже хворая. На спинке стула висела фланелевая ночнушка, приготовленная и не надетая: с вечера мать ещё собиралась её надеть. У кровати, носками к двери, стояли тапки — мать ставила их так на ночь, чтоб утром не шарить, сразу сунуть ноги. Полгода они так и стояли носками к двери. Аня осталась на пороге, не переступив, подержалась за косяк и притянула дверь обратно — тихо, будто внутри спали.

Не сейчас. Завтра.

К ночи поднялся ветер. Зашёл с северной стороны, тронул на чердаке что-то железное, и старые рамы засипели по щелям все разом. Воздух отяжелел, придавило виски — будто перед грозой, хотя откуда в конце октября гроза. Тут скорее снег ждёшь. Аня сходила, подёргала входную дверь — заперта, как Зоя и наказывала. Бояться было некого, посёлок как посёлок, у соседей через забор ещё горело окно, — а она всё равно подёргала второй раз. Мало ли.

Спать. В материной спальне Аня не легла бы и под дулом, а диван в передней годился, да только бельё лежало в маленькой комнате — в её, девичьей, куда она за весь день так и не сунулась.

Сунулась теперь — и встала на пороге.

Комнаты не было. Была кладовка. Мать снесла сюда всё, что не влезло больше никуда: коробки до подоконника, поверх — свёрнутые половики, из угла торчал, как удочка, торшер без абажура. Узкая Анина кровать стояла у стены, и на старом покрывале с вытертыми васильками громоздилась та же куча — пакеты, перевязанные бечёвкой стопки газет, коробка из-под сапог, доверху набитая катушками.

Вот тут Аню и взяло. Не горе — злость, сухая и привычная, как опись. Она зашвырнула пакеты в угол, сгребла газеты на пол. Ну зачем? Зачем ты всё это держала, мам? Катушки, газеты за позапрошлый год, мешки тряпья — на что, на кого? Жила одна среди хлама, мёрзла, на лампочках экономила — а в дом тащила и тащила, будто впрок, будто кто-то придёт и спросит. Никто не пришёл. Аня сдёрнула покрывало вместе с кучей, свалила на пол — и под рукой остался голый матрас в синюю полоску, тот самый, не сменённый за тридцать лет.

И злость кончилась. Разом, как вода, спущенная в раковину.

Аня села. Кровать была низкая, узкая, детская — колени вышли выше, чем надо. На этом матрасе она спала до восемнадцати. Отсюда мать стягивала с неё одеяло за угол: «Ань, проспишь.» Сюда садилась, в ноги, когда Аню знобило, клала на лоб руку — прохладную, шершавую.

Дом молчал. За стеной, в спальне, никого. И в кухне никого, и во всём доме, кроме Ани, — никого. Злиться было не на кого, и спросить «зачем, мам» — не у кого. Умом Аня знала это с самых похорон, полгода знала, — а поняла только теперь, на седьмой день, сидя в куртке на своей детской кровати: нет её. Нигде. Не в спальне за стеной, не в погребе — нигде и больше не будет.

Сколько просидела, не считала. Потом легла как была, поверх полосатого матраса, подтянув колени, и накрылась снятой курткой. Завтра спальня. Послезавтра — домой, к своим четырём стенам, а объявление даст уже из города, как собиралась. Кир сейчас, верно, спит, у отца, в тепле. Город отсюда часа четыре езды.

Ветер давил на дом снаружи, и старый дом поскрипывал, устраиваясь на ночь, — теми же скрипами, под которые она засыпала тут девчонкой. Только теперь не своими. В передней бубнил забытый телевизор, подсвечивая дверной проём синеватым. Под этот бубнёж — чей-то студийный смех, реклама поверх — Аня и уснула, не раздеваясь, на детской кровати, тридцати восьми лет от роду.

Глава 2. «Гроза»

Середина октября.

Разбудил её не гром, а свет.

Что-то полыхнуло сквозь веки — белое, короткое, — и Аня открыла глаза в чужой темноте, не понимая ни где стена, ни где окно, ни сколько ей лет. Потолок навис низко и косо, не тот, не материн. Пахло пылью и старой бумагой. Под щекой холодела голая полоса матраса, колени поджаты к животу, как в семь. Девичья. Кладовка. Седьмой день. Она собрала это по кускам, пока за окном копилась новая вспышка.