Григорий Павленко – Волки (страница 13)
— Ничего не стряслось. Завоз застрял, гроза дорогу завалила, расчистят. — Те же слова, тем же голосом, что весь день. Он и не заметил, как заговорил с ней, как с приёмной.
— Мне-то не пой. — Она усмехнулась слабо, одними губами. — Я это твоё лицо тридцать лет знаю. Когда у тебя глаза такие — значит, худо. Хуже, чем на словах.
Он не ответил. В чёрном оконном стекле отражалась их комната — лампа, подушки, двое немолодых, — а за отражением лежал тёмный двор, и за двором тёмный посёлок, и за посёлком лес, в котором пропадала дорога, та единственная. Сказать ей это он не мог. Не оттого, что не доверял, — оттого, что, сказав вслух, поверил бы сам, окончательно, а верить было нельзя.
— Связь наладят, Зин. — Подоткнул ей одеяло, привычно, под бок, под плечо. — Наладят связь, расчистят дорогу, привезут твоё лекарство — и всё пойдёт по-старому. К весне посмеёмся. Спи.
— К весне. — Она прикрыла глаза, успокоенная не словами, а тем, что он рядом, что подоткнул одеяло, как всегда подтыкал. — Посиди. Пока не усну.
И он сидел, держал её руку в тёплой комнате посреди стынущего посёлка и считал уже не таблетки — дни. За каждым днём стояли та дорога и тот лес, и то, чего весь день не давал себе додумать до конца. Сидел и держал, будто, пока держит, ничего не сделается. Будто связь и впрямь наладят.
Глава 8. «По вызову»
Игорь притопнул на пороге, сбивая уличную грязь, и вошёл в тепло. В отделе было натоплено — пахло горячей пылью с батарей, казённой бумагой и тем самым служебным духом, какой держится тут чуть ли не с сотворения мира. Лампы под потолком горели вполсилы, и в конце коридора бубнил пустой эфир из дежурки. Утро как утро. В этот час в коридоре уже толклись бы, кто-нибудь крыл бы матом заевший принтер, Пашка тянул бы сигарету на крыльце, хотя нельзя. А сегодня было тихо. Пусто.
Вчерашнее, брошенное председателем вдогон, не шло из головы — тихое, не по-казённому: «если что — сразу назад. Сразу.» Сергей Петрович, видать, и сам не знал, к чему это сказал. А сказал, и Игорь не переспросил: и без того поняли оба, через стол, одно — той же дорогой ушли и Кравцов, и Пашка с ребятами, а назад пока не вернулся никто.
Игорь прошёл по коридору, и шаги отдавались в пустоте неожиданно громко.
В девять полагался развод. Игорь по привычке чуть не свернул к доске — встать, зачитать сводку за сутки, раздать наряды, — да разводить было некого. Сверху третий день ни ориентировки, ни звонка, а что делалось в посёлке, он и так знал, не открывая журнала.
У своего кабинета не остановился. Дальше по коридору осталась приоткрытой дверь Кравцова — подполковник толкнул её три дня назад, уходя на выезд, да не закрыл за собой. Думал, вернётся к вечеру. Вчерашнему. На вешалке за дверью остался запасной китель начальника. Игорь, проходя, отвёл глаза: третьи сутки он держал отдел один и так и не зашёл в кабинет начальника — садиться за чужой стол было не по чину.
Старшим теперь был он. Не по приказу — такого приказа никто не отдавал, да и отдать было некому: тот, кто командовал Игорем, сам уехал в район и не вернулся.
Исполняющий обязанности. Вот кем теперь стал Игорь. И. о. начальника отделения.
Провались оно пропадом.
В кабинете участковых было три стола, и за всеми никого. На столе у Пашки, у окна, всё осталось, как он бросил в пятницу: кружка недопитого чая, в котором скончалась уже не одна муха, да раскрытый кроссворд с ручкой поперёк. Пашка вечно корпел над этими клетками, грыз колпачок, лез через весь кабинет — «Васильич, греческий бог войны, четыре буквы?» — и бросал недорешённым, как бросал всё, за что брался не по службе. Молодой вроде парень, а развлечения у него пенсионерские какие-то.
В дежурке всё было как заведено: на плитке исходил паром чайник, и Сёмин сидел над станцией — грузный, со смятым лицом, водил ручкой по шкале, на палец туда, на палец обратно. С пятницы он вызывал ушедших — Сорокина, Дроздова да Пашку на УАЗе, отправленных по сообщению на дальние деревни, — вызывал и район, и любую живую частоту, а в ответ тёк один белый шум. Под шестьдесят уже, дежурил он тут, сколько Игорь себя на службе помнил, и сменить его теперь было некому: третий дежурный уехал с Кравцовым, второй жил за рекой и не пришёл.
— Чаю будешь? — Сёмин кивнул на чайник, не отрываясь от шкалы.
— Не до чаю. — Игорь встал у пульта. — По нулям?
— Глухо, Игорь Васильич. Как отрезало. То ли антенну где сбило, то ли что. Станция старая, дунь — рассыплется. — Сёмин отпустил ручку, оставил шипеть, потёр глаза кулаком. — В кабак они там какой завалились, что ли?..
В кабак, как же. Но спорить не стал — Сёмину так было легче, чем по правде. Да и ему самому.
Складно ведь выходило: загуляли, напились, отлёживаются где-нибудь сейчас, повыключав рации. Бывало же такое? Бывало.
Игорь гонял эту мысль туда-сюда и хотел бы в неё поверить, да не мог. Слишком много уже приходилось оправдывать за последние сутки.
Оружие держали тут же, при дежурке. Игорь кивнул на оружейку, и Сёмин, кряхтя, поднялся, отпер железную дверь, выдал пистолет и две снаряжённые обоймы, расписал в книге — число, фамилия, сколько. Игорь расписался в получении. Постоял.
— Дай ещё две.
Сёмин на секунду задержал на нём взгляд. Достал ещё две, положил на стойку и в книгу не вписал. Зачем на «съездить да разобраться, что с дорогой» четыре обоймы — ни тот ни другой вслух не сказал.
Игорь рассовал обоймы по карманам. Машины брошены, двери настежь, людей нет — и он против воли стал прикидывать, что там стряслось, как привык подъезжать к месту уже с догадкой. Поломка, авария — по сводке «транспорт оставлен, водители убыли»: заглохли в грозу, плюнули, побрели пешком. Только кто ж бросает машину нараспашку, не заперев, не забрав ничего из салона? И не глохнет разом вся дорога. Стало быть, не поломка. Разбой — тормознули, вытрясли? Тоже мимо: машины стоят на месте, не угнаны, полные, брошены как есть, а грабёж тем и кончается, что уводят либо машину, либо добро из неё. И кто на тупиковой дороге возьмётся за всех разом? Куда потом денет людей? Стало быть, не разбой.
А что тогда уводит всех, кто там был, разом — без угона, без следов борьбы, без единого тела, — на это в его сводках графы не находилось. И всякая следующая догадка выходила хуже прежней, а последняя была уже без названия вовсе. Игорь себя оборвал. Гадать наперёд — последнее дело. Доедет — увидит.
Машина оставалась одна, старая «Нива»: УАЗ ушёл с ребятами за лес. У выхода Игорь оглянулся — рыжий глазок дежурки, приоткрытая дверь Кравцова.
— Я на трассу, к повороту. К темноте буду. Поймаешь хоть писк — вызывай. — Он помедлил. — И запрись тут. Мало ли.
Сёмин хмыкнул было — от кого среди бела дня запираться в отделе, — но Игорь уже шёл к выходу.
— Куда ж ты один-то? — сказал Сёмин ему в спину.
Игорь не ответил: ехать было не с кем, а бросить отдел вовсе пустым нельзя. Вышел на крыльцо, и сразу обдало морозом, после тепла особенно злым. За посёлком низко начинался лес — та сторона, куда ушли и Пашка с ребятами, и Кравцов, и все, кто ушёл. Туда он и отправлялся.
* * *
«Нива» стояла у крыльца с ночи и промёрзла насквозь. Игорь рванул примёрзшую дверь, сел. В кабине холод был злее уличного: железо, дерматин сиденья, баранка — всё промёрзло и обжигало даже сквозь перчатку. По лобовому изнутри лёг иней, тонкий, к краям гуще. Изо рта и тут шёл пар.
Он вытянул подсос, повернул ключ. Стартер взялся вяло — аккумулятор за ночь подсел на холоде, — тянул всё тяжелее, выдыхался, и Игорь, сам не замечая, считал обороты, как пульс: пока крутит — живой.
— Ну, — сказал он машине негромко. — Не дури.
Чихнуло, схватило — и завелось. Мотор затрясся, холодный, на подсосе, взахлёб, того гляди заглохнет — но держался. Игорь подержал его на оборотах, дал прогреться. Из печки поначалу потянуло тем же холодом, потом понемногу — тёплым. Он соскрёб с лобового иней ребром перчатки, продышал глазок шириной в ладонь. Хватит. Тронул.
Посёлок пошёл мимо тихий, но живой: за занавеской дрогнула тень, у «Пятёрочки» старуха с сумкой остановилась и долго смотрела «Ниве» вслед. А навстречу — никого. К окраине, к лесу, в этот час никто не совался, кроме него.
Цеплял на ходу, по привычке: у Гречкина ворота нараспашку, машины во дворе нет — а Гречкин из тех, кто и ворота на засов, и сени на крюк. Складывать, по правде, было нечего — ни происшествия, ни состава, — да глаз не отучишь за двадцать лет на земле. Смотрел на знакомые места, где что-то сдвинули на палец, а что — не ухватишь.
Дома пошли реже, асфальт под колёсами в заплатах и наледи. Посёлок истончался к краю. Впереди серой стеной поднимался лес, и дорога шла на него в лоб — за поворотом ныряла в чащу и тянулась дальше, на Горелкино, на город, на всё, что за лесом молчало третьи сутки.
За поворотом открылась дорога, и Игорь сбросил газ.
Машины стояли не кучей — вразброс, как их застало. Он насчитал с ходу пять, может шесть: легковушки, дальше «газель», а за ними, поперёк всей дороги, завалившись в кювет, лежала на боку фура — та, про которую кричала городская. Двери раскрыты, все до одной. А людей не было нигде — ни единого. Не ушли, не разбежались — просто не стало, всех разом, кто где сидел.