Григорий Павленко – Волки (страница 11)
А приёмная уже слушала. Стало тихо, как не было за всё утро. Очередь смотрела то на неё, то на него. Михайловна привстала со стула. Сзади кто-то повторил вполголоса, пробуя слово на вес: «как — нет никого?» — и слово пошло по людям сквозняком, от одного к другому.
Вот это и было опасней всего. Не машины на трассе — слово на сорок ртов: дай ему ход, и к вечеру одни кинутся на ту дорогу искать своих, другие забьются по щелям, — и всё. Всё разом загорится и ничего уже не собрать.
И он задавил это в себе — привычно, тем же движением, каким давил всё утро, — поднялся, вышел из-за стола и пошёл к ней, не быстро. Положил руку ей на локоть — тяжёлую, тёплую, свою.
— Тихо, дочка. Тихо. — Заговорил, не думая, тем голосом, что годился для таких минут, мягким и широким, чтоб накрыл и её, и всех разом. — Ты ж Зуевой дочь? Валентины? Мать недавно схоронила, помню. Тяжело тебе, одной, в чужом дому, да под такие дела — как не тяжело. Воды дайте человеку. Машины бросили — так гроза же какая прошла, за Горелкином дерево на трассу легло, вот люди и встали: кто пешком пошёл, кто пережидает. А что ободрано — так это зверьё, серые. Тут по осени волки шалили — то собаку со двора стащат, то на ферме набедокурят. К брошенной машине зверь подойдёт, обнюхает, когтями поскребёт, бок обдерёт — эка беда. Зверьё, оно такое, дело житейское. Дойдут твои люди. Связь наладят, наши вернутся. Всё образуется.
Он говорил — и сам слышал, что брешет. Какой зверь раскроит капот до голого металла? Ни один. Знал не хуже неё. Но очередь за её спиной ловила каждое слово, и причина ей нужна была простая, домашняя, с какой живут дальше: гроза, дерево, зверьё. Он её давал.
И приёмная поверила — ему, не ей. Это чувствовалось кожей, как тепло от печки: очередь выдохнула, заворочалась, Михайловна опустилась обратно, кто-то сзади хмыкнул — городская, известно, чуть что и в крик. Своё, понятное, встало на место, а чужое, что она принесла с собой в распахнутой куртке, отступило за порог, откуда и пришло.
Она не села. Стояла, смотрела снизу, и в глазах было не то, что он называл вслух при всех. Не горе. Не нервы. Она ему не поверила — и хуже того, она знала, что он сам себе не верит. Сказала уже тихо, одному ему:
— Я это видела. Близко. Там не авария и не дерево. И не волки — так волки не дерут. Это лес, Сергей Петрович. Туда нельзя.
— Разберёмся, со всем разберёмся. — Он мягко повернул её к выходу, повёл, локтя не отпуская. — Иди-ка домой, отдохни, согрейся. Не накручивай себя. Разберёмся, на то и поставлены.
И она пошла. У двери оглянулась раз — он выдержал взгляд привычно, как выдерживал всякий взгляд через этот стол, — и вышла. Люди за ней сомкнулись, но прежнего гула не вернулось: говорили вполголоса, с оглядкой на дверь.
Глава 7. «Связь наладят»
Сергей Петрович постоял у стола, не садясь. За дверью приёмная вроде бы вернулась к своему — к справкам, к дровам, к хлебу, — да только вроде. Поверить-то поверили, а сейчас разойдутся по домам и понесут — кто соседу, кто свояку, — и к вечеру весь посёлок будет знать, что на трассе машины, а людей нет. А там и найдётся один, без того не бывает, кто слову его до конца не поверит: соберётся молча и сам поедет на ту дорогу — глянуть. Вот этого он и боялся — не крика, а тихого, который не спорит, а едет.
И его самого не отпускало.
Машины брошены, двери настежь, людей нет. По той самой трассе, за Горелкином. По которой одной и шёл заказ в аптеку, что лежал у него в нагрудном кармане сложенной вчетверо бумажкой.
Слова годились на всех. На себя не годились — впервые за утро.
А куда они делись-то, люди? Вылезли из машин — и куда? Пешком на Боровое — не ближний свет, да дойти можно, к утру хоть один да добрёл бы, постучался в крайний дом. Не добрёл никто. Назад, в Горелкино, отсидеться? Может, и так, должно быть, так, — да только Горелкино было отрезано, как всё за лесом, и спросить было не у кого: там ли они, греются ли в избе, как он твердил и Зуевой дочери, и всей приёмной, и себе. А в лес уйти не могли — кто ж в конце октября, на ночь глядя, полезет в чащу. Да и зачем людям в лес бежать с дороги? Зачем?
Незачем — отрезал. Запретил себе думать. Незачем и всё тут.
Самому туда соваться нечего — не председательское это дело, лазать по кюветам да светить в брошенные машины. На то закон есть.
Снял трубку, набрал отдел. Поселковая линия отозвалась сразу — своя, живая, не то что районная, давно оглохшая.
— Дежурная часть.
— Сёмин, ты? Председатель говорит. Дай-ка мне Кравцова.
— Нет Кравцова, Сергей Петрович. На выезде подполковник.
— На каком таком выезде?
— В район позавчера вызвали. Обещался сегодня к вечеру быть, да пока не объявлялся. За него капитан Дёмин остался, Игорь Васильич. Позвать?
— Ёб твою... — сказал он тихо, в сторону, не дежурному. Перевёл дух. — Дёмина давай. Игоря. Пусть всё бросает и идёт в администрацию. Сейчас же.
— Он на участке где-то, Сергей Петрович. Найду, передам.
Положил трубку.
До Игоря было ещё время. Сидеть сложа руки он не умел — кликнул следующего, и потянулась опять очередь, мелкая, земная. У старухи горела путёвка в санаторий, теперь уж ни на что не годная. У мужика потекла крыша, а шифера в посёлке не достать. Две сестры не поделили материн огород, пришли, чтоб рассудил. Он вникал, рассуживал, расписывал на серых бланках, и за этими делами, привычными да разрешимыми, хорошо было не думать про трассу. Только нет-нет да поглядывал то на часы, то на дверь.
Игорь явился через полчаса с лишним. Стукнули в дверь — коротко, костяшкой, — и вошёл. В посёлке третий день всё лезло из пазов: не спали, не брились, ходили в чём пришлось, — а этот переступил порог в форменной куртке, застёгнутой под горло, бритый аж блестит, фуражка как влитая, в руке кожаная папка — та самая, потёртая, с какой он отродясь не расставался. Будто и не было никакого третьего дня. Будто с минуты на минуту развод.
— Звали, Сергей Петрович?
— Звал. Садись.
Сел не сразу — сперва дождался кивка на стул и только тогда опустился, на самый край, прямо, фуражку на колено, спиной не привалившись. Иные за эти дни обмякли, ссутулились под навалившимся. Этот держался прямее обычного — будто чем хуже кругом, тем туже надо застегнуться.
Сергей Петрович встал, притворил дверь в приёмную, чтоб не слыхала очередь. Тепло от котла сюда ещё не добралось — в кабинете стыло с ночи. Понизил голос.
— Дело такое, Игорь. С час назад прибегала Зуевой дочь, городская. Кричала на всю приёмную: на трассе, сразу за поворотом, машины стоят брошенные, двери настежь, а людей нет. И фура поперёк всей дороги легла — не объехать. Чуть народ мне не взбулгачила.
Игорь слушал, и лицо у него каменело — не от испуга, а оттого, что уже понимал, к чему идёт.
— За поворотом. За Горелкино, стало быть. — Сказал не Сергею Петровичу, себе. Помолчал, и глуше: — Туда мои в пятницу ушли. Двое, да Пашка на УАЗе. По вызову, на дальние деревни. К ночи должны были обернуться — нету. Рацию зову — молчат. В район звоню — без толку. Со вчерашнего как в воду.
Помолчали. И тот, и другой знали теперь: и эти двое с Пашкой, и Кравцов — все ушли той же дорогой, в ту же сторону, и ни один не вернулся. Вслух не сказали.
— Съезжу гляну. Сам, завтра с рассветом: туда по свету надо, не в обрез. — Игорь поднялся, одёрнул куртку, снял с колена фуражку. — Народ пугать раньше времени не стоит. Мало ли — гроза, дерево легло, постояли да пешком пошли. — Говорил будто сам с собой, тем же ладом, каким Сергей Петрович всё утро говорил очереди: складно, разумно, чтоб самому поверить. — Доеду до завала, дальше пешим. К темноте вернусь, доложу.
«Доложу». Сергей Петрович поглядел ему вслед.
— Игорь. — Удержал у двери. Хотел сказать про аптеку, про заказ, про Зину — и не сказал. Не Игорю про то знать. — Глянь там заодно, скоро ли расчистят. Уголь у меня на станции встал, не довезли. Зима на носу.
— Гляну, — сказал Игорь, тронул козырёк, повернулся к двери.
Он окликнул его уже в спину — тише, не тем казённым голосом, каким говорил всё утро, а своим. Сам от себя не ждал:
— Если что — сразу назад. Сразу. Понял?
Тот приостановился, глянул через плечо. Не спросил — какое такое «что» может стрястись среди бела дня на пустой дороге. И без того знал. Слишком хорошо.
— Понял, Сергей Петрович.
И вышел.
Сергей Петрович шагнул к окну. Игорь пересекал двор скоро, не оглядываясь, прямой, застёгнутый под горло, — и спрятать этого было уже нельзя. Сколько ни понижай голос, ни прикрывай дверь, а вся приёмная видела, как средь бела дня вызвали участкового при полной форме. Полдня он их унимал, гасил по капле — и одним этим вызовом сам сказал им то, чего боялся выговорить вслух: дело нешуточное, раз зовут закон. И слух к вечеру пойдёт уже не про крик перепуганной городской — про то, что сам председатель снарядил Игоря на ту дорогу.