Григорий Павленко – На Луне нет ветра (страница 6)

— В Австралии видны сияния? — Кэтрин оторвалась от блокнота.

— На юге — иногда. Австралис. Но не такие, как он описывает. И не так. Сияния идут пятнами, вспышками, час максимум. Этот говорил, что они стоят с заката. Шесть часов как минимум.

Кэтрин молчала. Юн ждал, потому что Юн всегда ждал, когда говорил что-то важное.

— Время передачи? — спросила она.

— Около шести вечера по нашему. У них в это время — ночь. Среда обитания, точку не уточнил. Я записал.

Кэтрин прошла к коммуникационной панели. Включила приёмник. Эфир зашипел тем же, что и вчера, и в два ночи, и в одиннадцать вечера, и в семь утра первого дня без связи — белым шумом, ровным, без модуляций. Только теперь в этом шуме была другая плотность. Семнадцать часов назад это была пустота. Сейчас — пустота, в которой кто-то кричал и не был услышан.

— Orion, — сказала Кэтрин в микрофон. — Это поверхность. Сеанс.

* * *

Секунда — и в наушнике появилась Нат.

— Поверхность, Orion слышит. Кэтрин, я надеялась, что ты позвонишь только в семь.

— Я не спала.

— Я тоже.

Голос Нат был тот же, что вчера — резкий, живой, с лёгкой хрипотцой, — но в нём появилось микро-замедление между словами, как будто она проверяла каждое перед тем, как его выпустить. Кэтрин это заметила: четыре месяца на тренировках, в бассейне, в симуляторах, она знала ритм Нат, и сейчас ритм был не тот.

— Расскажи, что у тебя.

— Сначала ты, командир. У меня хуже.

Кэтрин помедлила. «Хуже» в устах Нат могло означать многое — от технического сбоя до чисто бытового скандала с Мигелем за девять кубических метров жилого объёма. Но Нат не использовала слово впустую.

— Хорошо, — сказала Кэтрин. — У нас больше двадцати часов тишины. Юн перебрал все возможные причины, на каждую сделал расчёт. Самые низкие вероятности — каскадный отказ DSN и гамма-всплеск. Самая высокая — солнечная буря класса X. — Она остановилась. — Радиационный фон у нас в норме.

— У нас тоже. Я открывала телеметрию в три и в шесть.

— Поймали что-нибудь в эфире?

Долгая пауза. Кэтрин услышала, как на той стороне Нат сделала глубокий вдох — не сценический, а такой, какой делают перед тем, как сказать что-то, что не хочется говорить.

— Поймали, — сказала Нат. — Мигель сидел на приёме всю ночь. Он лучше слышит частоты, у него ухо.

— Что?

— Двенадцать обрывков. Пять на разных языках, я даже не пытаюсь определить. Один — морзянка. Один — английский, женщина. Я не записывала, я слушала. Она называла координаты. Два раза одни и те же. Координаты — где-то в Скалистых горах, я по памяти — Колорадо или Вайоминг. Потом сказала «у нас сорок человек, продовольствия на восемнадцать дней, ждём связи, пожалуйста, кто-нибудь». Потом — снова координаты. Потом тишина. Минут двадцать, и снова. Минут двадцать, и снова. Потом перестала.

Кэтрин смотрела на пульт. Зелёный индикатор передатчика горел ровно. Несущая в S-band — норма. Связь с Orion — норма. Всё работало. Только сейчас слово «работало» теряло смысл, как теряет смысл «свет», когда смотришь в окно, за которым нет дня.

Колорадо или Вайоминг. Бункер, или горная база, или подвал больницы — где-то под камнем, где сорок человек собрались вокруг радиостанции и ждали голоса. Восемнадцать дней еды. Они уже знали что-то, чего ещё не знала Кэтрин. И женщина — кто бы она ни была, военная связистка, доктор, мать — повторяла координаты каждые двадцать минут, два часа, в пустоту, и потом перестала.

Кэтрин коротко вдохнула через нос — один раз, незаметно — и выдохнула.

— Какое было время? — спросила она.

— Первая передача — час сорок шесть по нашему. Последняя — четыре одиннадцать.

— То есть она передавала больше двух часов и никто не отвечал.

— Никто, Кэтрин.

— Хьюстон бы услышал.

— Хьюстон бы услышал. Ты сама знаешь.

Это была одна из тех фраз, которая в обычный день означала бы продолжение разговора, а сегодня означала остановку. «Ты сама знаешь» — Нат говорила это так, как говорят, когда не хотят озвучивать вывод.

Кэтрин перевела взгляд на Юна. Юн уже стоял рядом — поднялся с кресла, пока она говорила, и встал в полушаге, не вторгаясь в её пространство, но и не оставляя её одну. Карандаш он оставил на блокноте. Длинные пальцы его правой руки лежали вдоль шва штанины — неподвижно.

— Нат, — сказала Кэтрин в микрофон. — Где Мигель?

— Здесь. Дать ему?

— Дай.

Шорох — Нат передала наушник. Долгая пауза, в которой Кэтрин услышала, как кто-то в Orion дышит ближе к микрофону, и потом голос — тихий, ровный, с мягким «р», который Кэтрин всегда узнавала в Мигеле даже по двум слогам:

— Командир.

— Мигель, ты слушал эфир ночью.

— Sí.

— Что ты слышал, чего не записала Нат?

Долгая пауза. Пауза в стиле Мигеля — не той, в которой человек думает, что сказать, а той, в которой человек думает, нужно ли говорить это вообще.

— Я слышал, как кто-то молился, — сказал Мигель наконец. — На арабском. Я не понимаю арабский, но молитва — это молитва, я узнаю по ритму. Он повторял одну фразу. Не аят, не суру. Одну и ту же фразу. Я не знаю, какие слова, но я думаю, что это было шахада. Когда мусульманин говорит шахаду перед смертью, это значит, что он готов уйти.

Кэтрин молчала.

— Командир, — добавил Мигель ещё тише, — он не плакал. Он говорил спокойно. Это хуже.

Кэтрин поймала себя на том, что держит микрофон слишком крепко — пальцы белели у костяшек. Разжала. Перевела взгляд на свои руки и заметила, что они почти не дрожат — почти. Хорошо.

— Где?

— Я не знаю. Частота гражданская, ВЧ, у нас в Orion антенна слабая, я не смог запеленговать. Он замолчал в три двадцать восемь.

— Спасибо, Мигель.

— Командир.

— Да.

— Я молюсь за вас.

Кэтрин не ответила сразу. Слова у неё были — протокольные, благодарственные, она могла произнести их с закрытыми глазами. Но не хотела.

— Спасибо, Мигель, — сказала она наконец.

Шорох — Мигель передал микрофон обратно. Нат:

— Я тут.

— Нат, мы остаёмся на сеансе через два часа. Если что-то поймаете, на любой частоте, любого качества, связывайтесь немедленно, не ждите расписания. Я и Юн — то же самое для вас.

— Принято, Кэтрин. — Пауза. — Кэтрин.

— Да.

— Я не верю в солнечную бурю.

— Я знаю.

— Окей.

Щелчок — Нат отпустила тангенту. Канал не закрылся. Несколько секунд Кэтрин слышала фоновое гудение Orion, чьё-то дыхание — не понять, чьё, — и где-то на грани слышимости знакомый ритмичный шорох. Чётки в руках Мигеля. Не молитва — просто перебирание, ритм.

Канал закрылся.