Григорий Павленко – На Луне нет ветра (страница 5)
Выдохнула. Медленно. Через нос.
Пошла к машине.
ПОСЛЕ-02. «Голоса»
Кэтрин встала в шесть пятнадцать — за сорок пять минут до подъёма по расписанию.
Не потому что проснулась раньше. Она не спала вообще. Лежала в спальном мешке на верхней палубе, в кромешной темноте «ночного» режима LED, где модуль глушил себя до минимально допустимого уровня освещения, и слушала. Не эфир — она выключила приёмник в час пятнадцать, после двадцатой проверки, когда поняла, что слушает уже не для того, чтобы поймать сигнал, а для того, чтобы держать голову занятой. Слушала систему. Насосы: мерный, низкий тон, который ощущался костями. Скрубберы: еле слышное посвистывание. Корпус: щелчки термического сжатия, неравномерные, как редкие выстрелы где-то очень далеко. Этот фон она знала уже как собственное дыхание, и поэтому он перестал успокаивать. К трём ночи тишина в эфире длилась семнадцать часов, и никакой гул жизнеобеспечения её не уравновешивал.
В шесть пятнадцать она расстегнула спальник.
Села. Помедлила секунду — не от слабости, а потому что движение в одну шестую тяжести по-прежнему просило маленькой паузы для пересчёта. Спустила ноги. Холод пола через тонкие носки — обычный холод модуля в ночном режиме, плюс четырнадцать градусов, ничего особенного. Поднялась. Натянула флисовую кофту поверх термобелья — экипажу выдавали тёмно-синие, с шевроном миссии на левом плече. Пальцы скользнули по нашивке: «Артемида-V», вышитое серебром. Кэтрин носила эту нашивку уже три года, с момента назначения, и за три года ни разу не задерживалась на ней пальцами.
Сегодня задержалась.
Спустилась к лестнице. Металл ступеней под носком — холоднее пола, всегда холоднее, потому что лестница касалась корпуса в трёх точках, а корпус с теневой стороны тонул в полярном минус ста семидесяти. Шаги в одну шестую тяжести по металлу выходили мягкие, почти бесшумные, и в этом был какой-то парадокс: на Земле такая лестница звонила бы под подошвой, и звон шёл бы вверх и вниз по всей конструкции. Здесь — глухо. Лёгкое касание, лёгкий толчок, следующая ступень.
На полпути она прошла мимо отсека, который должен был быть жилым для двух других членов экипажа. Дверь приоткрыта. Внутри — два спальных кокона на велкро, сложенные, никем не распакованные за четыре дня. Стандартная конфигурация миссии: четыре места, два внизу, два наверху. Кэтрин и Юн заняли верхние, потому что верхние ближе к рабочей панели и к шлюзу, а нижние оставили на случай, если вдруг кто-то с орбиты спустится — теоретически возможно, практически никогда. Сейчас этот отсек был просто пустотой с двумя свёрнутыми коконами, и пустота эта весила больше, чем должна была, потому что модуль HLS строился под четверых, и двое не могли его заполнить, как ни старались. Кэтрин прошла мимо двери, не глянув внутрь. Она проходила мимо неё двенадцать раз в день и ни разу не заглядывала.
Юн уже сидел у навигационной панели — там же, где она оставила его вчера в восемь вечера, когда уходила наверх, и где увидела ночью, когда спускалась за стаканом воды. Тогда на часах было полпервого, и Юн сидел в той же позе: спина прямая, очки чуть съехали, блокнот на колене, карандаш в пальцах. Сейчас, в шесть пятнадцать, поза была та же. Только страница в блокноте — другая, и рядом с локтем стоял пластиковый стаканчик с остатками чая, тёмного, давно остывшего, и поверхность жидкости подёрнулась той тонкой плёнкой, которая образуется на чае часов через шесть. Юн его не пил. Он его налил, поставил, забыл.
— Ты спал, — сказала Кэтрин.
Это был не вопрос, и Юн ответил коротко:
— Полтора часа.
— Когда?
— Между часом и половиной третьего.
Кэтрин кивнула. Полтора часа за сутки — нормально для пилота-испытателя в режиме нештатной ситуации. Для инженера — на грани. Юн умел бодрствовать сутками, но не умел при этом считать без ошибок, и она знала, что он сам это знает.
Выход на восемь, запланированный вчера, она перенесла молча. Связь важнее образцов.
— Что у тебя?
Юн поднял блокнот. Не показал — просто оторвал от колена и положил на стол перед собой, развернув к ней. Левая колонка — список причин. Правая — вероятности, столбиком, с десятичными знаками, выровненными по точке. Кэтрин прошлась глазами сверху вниз.
«Солнечная буря класса X — 0,0007»
Это могло быть. Класс X — самая мощная категория, и при достаточно сильной вспышке наземные радиосистемы временно глохнут. Только не на семнадцать часов. И не все три станции DSN одновременно. И солнечная буря такого масштаба ударила бы прямо по поверхности: у Луны нет атмосферы и нет глобального магнитного поля, защищать нечем, частицы пришли бы напрямую. Кэтрин сама бы заметила — в модуле работал радиационный монитор, и ночью она открывала его телеметрию каждые два часа. Фоновое излучение — в норме.
«Каскадный отказ DSN — 10⁻⁷»
Это вообще исключено, и Юн знал, что она это знает. Он записал просто чтобы исключение было задокументировано.
«Кибератака на наземную инфраструктуру — нет данных»
Возможно. Скоординированная атака на три центра управления одновременно — гипотетически выполнимо, теоретически отрабатывалось в учениях. Но кибератака не глушит резервные каналы. Кибератака не глушит частные сети. Кибератака не глушит МКС.
«Военный конфликт с поражением узлов связи — нет данных»
Эта строка резанула. Не потому, что Кэтрин верила в неё больше остальных, а потому что она знала — теоретически, как офицер ВМС с допуском к тактическим брифингам, — какие именно цели в случае стратегического обмена идут в первой волне. DSN-станции туда не попадали. А вот спутниковые ретрансляторы — да. Но если бы шёл стратегический обмен, она бы это уже видела на ночной стороне Земли с поверхности Луны. Она не видела.
«Природная катастрофа континентального масштаба — нет данных»
Землетрясение, цунами, извержение супервулкана. Любая природная катастрофа — локальна. Даже самая страшная не глушит три точки на трёх континентах одновременно.
«Гамма-всплеск, длинный, близкий — 10⁻⁹»
На этой строке Кэтрин остановилась. Не потому что эта вероятность была выше других — она была самой низкой, и на четыре порядка ниже солнечной бури. А потому что Юн её записал. Юн не записывал в блокнот ничего, что не считал нужным учесть. Если строка появилась — значит, он её рассматривает. И если он рассматривает гамма-всплеск, значит, ночью он перебрал всё остальное и оставил это как одну из немногих непустых клеток.
И ещё потому, что цифра рядом со строкой была обведена тонким карандашным кружком. Юн не обводил вероятности. Юн обводил то, на что хотел обратить внимание собеседника.
— Ты считаешь, что это GRB? — спросила Кэтрин.
— Нет. — Юн поправил очки. — Я не знаю, что это. Но из того, что мы можем наблюдать отсюда, остаётся очень мало вариантов. Гамма-всплеск — один из них.
— Признаков нет.
— С нашей стороны — нет. С их — мы не знаем. Если был — мы бы его не зарегистрировали: в приёмнике ничего не сработало. Но это не доказывает отсутствия. Если джет прошёл мимо нас, а Землю накрыл — на наших приборах был бы ноль. То, что мы регистрируем сейчас, — это и есть ноль.
Он сказал это ровно, без нажима, как всегда говорил вещи, которые не любил говорить. Кэтрин ещё раз посмотрела на блокнот, на ровный столбик цифр, на «10⁻⁹», и кивнула.
— Что ещё?
— Сияния. — Юн перевернул страницу. На следующей — короткий список с временными метками и обрывками фраз, записанных карандашом, с пропусками там, где Юн не разобрал слова. — Около шести вечера я поймал гражданскую частоту, двадцатиметровый диапазон, четырнадцать мегагерц. Слабо, на пределе чувствительности. Радиолюбитель. Мужской голос, английский, с австралийским акцентом — гласные тянет, «r» проглатывает.
Юн повернул блокнот к Кэтрин. Запись была короткая, перевод дословный, в скобках Юн ставил вопросительные знаки там, где не был уверен:
«…(?) горизонт идёт от запада. Цвет не зелёный. Красное, оранжевое. Стоит. Не движется. Никогда такого не…»
«…GPS пропал. Все спутники. У соседа тоже…»
«…кто-нибудь слышит. Виктор Кило Один Альфа Браво Чарли. Канберра, отвечайте. Канберра…»
«…шесть часов. Шесть. Никто не…»
Кэтрин читала медленно. Не потому что не понимала — а потому что хотела убедиться, что понимает правильно. Австралийский радиолюбитель, ночь у него, сияния, которых не должно быть на этой широте, неподвижные, красные. GPS выключился. Зовёт центр в Канберре — гражданский, не глубококосмический комплекс в Тидбинбилле, тот в тридцати пяти километрах юго-западнее. Но и Тидбинбилла молчала семнадцать часов.
— Запись осталась? — спросила она.
— Нет. Я только успел снять текст. Передача оборвалась через четыре минуты после того, как я её поймал. Я переключился на соседние частоты — больше его не нашёл.
— Других голосов?
— До восьми утра по нашему — четыре обрывка. Все на разных частотах, все короткие. Один был на испанском, я не понял, дословно записать не успел. Один — азбукой Морзе, неустановленный позывной, передача оборвалась посреди группы. Один — женский, плакала, на каком языке — не разобрал. И четвёртый — военная частота, восемь сто двенадцать. Кодовая фраза, повторялась дважды. Не на английском.
— На каком?
— Я не знаю. Не славянский. Не китайский. Возможно, корейский, но я не уверен — мой корейский только бытовой.