Григорий Павленко – Михна (страница 2)

Жрец присел на корточки. Протянул лепёшку. Не мальчику – между троими. Посередине.

– Ешьте.

Маленький схватил первым. Впился зубами, заурчал. Беззубый – аккуратнее, отломил кусок, отвернулся. Мальчик взял последним. Откусил – и жевал медленно, чтобы растянуть.

– Хочешь есть так каждый день? – спросил жрец.

Мальчик посмотрел на него поверх лепёшки. Жирные пальцы, масло на подбородке, крошки в уголке рта.

– Есть одно место, – жрец говорил негромко, ровно. – Еда. Вода. Крыша. Каждый день.

– Что делать? – спросил мальчик.

Жрец улыбнулся.

– Быть сильным. Богиня любит сильных.

Мальчик доел лепёшку. Вытер руки о бёдра. Встал.

Беззубый смотрел снизу вверх. Маленький жевал, не поднимая головы.

– А они? – спросил мальчик.

Жрец окинул их взглядом. Беззубый выпрямился, втянул живот. Маленький наконец поднял голову – корочка на подбородке треснула, и по коже потекла сукровица. Он не заметил.

– И они, – сказал жрец. – Если хотят.

Маленький хотел. Беззубый хотел. Все хотели.

Жрец повёл их через рынок. Мальчик шёл последним. Раз оглянулся – на стену, под которой сидел. Тень, навес, птицы над крышами.

Больше не оглядывался.

* * *

IV. Принуждение

Дом был красивым.

Каменные стены, высокие окна, двор с фонтаном – мозаика на дне, синяя и золотая, но вода давно не текла, и в чаше стояла дождевая, мутная, с палыми листьями. Перед домом – кованые ворота, за ними дорога к городу. Дорога пустая.

Мальчик стоял в коридоре второго этажа, у окна. Сумка – маленькая, холщовая – у ног. Он собрал её утром, когда слуга велел. Рубашка, штаны, кожаный ремень, который был велик. Всё. Он хотел взять деревянную лошадку с полки, но она принадлежала брату, как и полка, и комната, и вторая комната, и весь второй этаж. Он стоял на чужом этаже с чужими вещами и ждал, когда за ним придут.

Внизу негромко разговаривали. Отец и кто-то ещё – голос незнакомый, ровный. Слов мальчик не разбирал. Только интонацию: деловую, без пауз. Так обсуждают урожай или ремонт крыши.

Шаги по лестнице. Слуга – не отец.

– Пойдём.

Мальчик поднял сумку. Она была лёгкая – почти пустая.

В прихожей стоял жрец. Плащ запылённый, дорожный. Лицо обветренное. Не улыбался – смотрел оценивающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. Плечи, руки, рост. Кивнул.

Отец стоял рядом. Прямая спина, руки сцеплены за поясом. Он смотрел на жреца, не на сына. Говорил о чём-то – сроках, условиях. Мальчик слышал свист в ушах. Сердце стучало в горле.

– Ступай, – сказал отец. Сыну – но не глядя на него.

Жрец положил руку мальчику на плечо. Рука была тяжёлой и тёплой. Они вышли во двор. Повозка у ворот – крытая, побольше. Внутри – ещё дети. Молчаливые, притихшие.

Мальчик забрался внутрь. Сел к борту, прижал сумку к груди. Посмотрел на дом.

Окна второго этажа – пустые. Ни лица, ни движения за стеклом. Комната брата – закрытые ставни. Комната, которая была его, – распахнута, и видно, как колышется занавеска. Только занавеска. Больше ничего.

Повозка тронулась. Фонтан с мозаикой. Ворота. Дорога.

Мальчик не плакал. Держал спину прямо – привычка, которую вбили так давно, что тело не помнило другого. Сумка на коленях. Пустая, лёгкая.

Никто не стоял в окне.

* * *

V. Михна

Их собрали на закате.

Пыльная площадь перед храмом почернела от людей. Дети стояли, сидели, лежали. Кто-то плакал. Большинство – нет. Большинство уже устали плакать за дни в повозках: за жару, за тесноту, за вонь немытых тел, за ночи на каменном полу перевалочных дворов, где тушили свет и запирали двери снаружи.

Жрецы считали.

Мальчик из храма стоял ближе к стене – тихий, прозрачный. Его уже обрили, и светлый пушок на голове делал череп маленьким, хрупким. Он держал руки по швам, как показал жрец. Не шевелился.

Мальчик из деревни сидел на земле, обхватив колени. Сандалии натирали щиколотки – жрец выдал на перевалочном дворе, – и он всё время трогал ремешки, поправлял, подтягивал.

Мальчик из большого дома стоял отдельно. Сумку забрали. Он скрестил руки на груди и смотрел поверх голов – на стену храма, на трещину в камне, которая тянулась от фундамента к карнизу. Держал спину так, будто за ним наблюдают.

За ним не наблюдали.

– Триста семь, – сказал жрец, сверив записи. Голос мягкий – тот же, которым он говорил с матерями, с отцами, с теми, кто продавал, и с теми, кто жертвовал.

Трое жрецов вышли перед толпой. Главный – седой, худой, с обожжённым лицом – поднял руки.

– Дети Богини!

Площадь не затихла – она не шумела. Триста с лишним детей, и тишина такая, что слышно, как скрипит песок под чьей-то подошвой.

– Вы прошли первый путь, – голос главного жреца резал воздух над площадью. – Но это лишь начало. Впереди – Михна. Священный переход. Богиня смотрит на вас. Она увидит достойных. Она заберёт недостойных.

Пауза. Кто-то всхлипнул.

– Идти вместе. Помогать – грех. Тот, кто несёт чужую ношу, несёт и чужую слабость – он оскорбляет Богиню, ибо решает за неё, кому жить. Богиня любит всех вас. Но слабые никогда не будут достойны того, чтобы предстать перед ней.

Мальчик из храма шевельнул губами. Молитва. Та самая, которой учила мать.

– На рассвете – выходим.

* * *

Рассвет оказался серым.

Песок был холодным – ночная стужа ещё не ушла, – и дети жались друг к другу, стараясь не касаться. Грех. Три жреца встали во главе колонны. Главный запел.

Песня была на языке, которого никто из детей не знал. Старые слова, тягучие, гортанные. Мелодия простая – три ноты вверх, две вниз, снова три вверх. Она вползала в уши и оставалась там. Через час дети шли в её ритме, не замечая. Через два – шевелили губами.

Солнце поднялось быстро.

К полудню первого дня песок раскалился так, что босые – а босых было больше половины – шли на цыпочках, перебирали ногами, как по углям. Жрецы не останавливались. Песня не останавливалась. Три ноты вверх, две вниз.

Первый упал к вечеру.

Девочка, лет десяти. Колени подломились, и она села – просто села в песок, ровно, будто так и решила. Глаза открыты, но взгляд пустой, стеклянный. Рот сухой, губы серые. Рядом шёл мальчик, может, брат, может, нет – протянул руку.

– Не трогай, – сказал жрец. – Богиня выбрала её.

Мальчик отдёрнул руку. Посмотрел на девочку. Она не подняла головы. Колонна прошла мимо. Триста шесть. Триста пять. Песня не прервалась.

На закате – привал. Вода: по глотку из бурдюков, которые несли жрецы. Очередь – бесконечная, тихая. Толкнувшего – в конец. Расплескавшего – без воды. Правила не объясняли дважды.

Мальчик из деревни пил жадно, захлёбываясь, и вода текла по подбородку, по шее, по рубахе. Глоток – один, два – жрец отнял бурдюк. Мальчик облизал губы. Посмотрел на мокрое пятно на рубахе. Вода, которую он мог проглотить, – впиталась в ткань.