Григорий Павленко – Михна (страница 3)
Стемнело резко, без сумерек. Небо – чёрное, звёздное, огромное. Холод ударил так, что зубы стучали. Дети лежали на песке, прижавшись друг к другу, потому что грех или нет, а замёрзнуть насмерть страшнее, чем оскорбить Богиню. Жрецы не мешали. Может, это тоже было частью Михны: кто готов согрешить, чтобы выжить.
* * *
На третий день мальчик из храма перестал молиться.
Губы больше не шевелились. Шёл молча – механически, переставляя ноги. Глаза слепые от песка и солнца, залитые слезами, которых не было. Он был маленьким, лёгким. Тяжёлые падали первыми.
Колонна редела. Не внезапно – постепенно, как расползается ткань. Утром – кто-то не встал. Днём – кто-то сел. Вечером – кто-то лёг и не перевернулся. Жрецы шли мимо. Песня шла мимо. Три ноты вверх, две вниз. Колонна оставляла за собой тела – маленькие, скрюченные, занесённые песком до половины к следующему утру.
На четвёртый день – буря.
Песок поднялся стеной. Небо исчезло. Мир сжался до вытянутой руки – дальше ничего, только ветер, песок, рёв. Дети сбились в кучу, прижались к земле, закрыли лица тряпками, руками, ладонями. Песок забивался в ноздри, в уши, скрипел на зубах, резал кожу.
Жрецы пели. В буре – пели. Голоса тонули в вое ветра, но те, кто был ближе, слышали – и ползли на звук. Три ноты вверх.
Буря стихла к ночи. Когда утром жрец пересчитал – двести сорок один.
* * *
На пятый день кто-то помог.
Девочка шла ровно – упрямо, зло. Невысокая, жилистая, тёмные волосы слиплись от пота. Вцепилась взглядом в спину впереди идущего и шла. Не отставала.
А мальчик рядом – отставал. Худой, на полголовы выше неё, с прямой спиной даже сейчас. Он шёл медленнее и медленнее, и расстояние между ним и колонной росло – шаг, два, пять. Ноги заплетались. Он не падал, но каждый следующий шаг стоил дороже предыдущего, и пауза перед ним – длиннее.
Девочка обернулась.
Мальчик из храма видел. Она увидела отстающего – и у неё дёрнулось лицо. Не жалость. Она протянула руку.
Схватила мальчика за запястье и дёрнула вперёд – грубо, больно, без нежности. Он споткнулся, но устоял. Девочка не отпустила. Тащила его рядом с собой – шаг в шаг.
Жрец видел. Записал.
Мальчик из храма шёл сзади. На поясе висел бурдюк – на два глотка. Его руки развязали тесёмку сами, раньше, чем он повернул голову. Протянул.
Мальчик с прямой спиной посмотрел на него. Потом – на девочку, которая всё ещё держала его за запястье. Потом – взял бурдюк. Отпил. Один глоток. Вернул.
Трое. Грех, разделённый на троих.
Жрец записал и это.
* * *
На шестой день жрецы замолчали.
Песня оборвалась без предупреждения – на полуноте, на середине шага. Дети шли ещё несколько шагов – ногами, которые шесть дней переставлялись в чужом ритме. Потом – остановились. Одна, другой, третья. Кто-то пошатнулся. Кто-то сел. Кто-то в голове колонны поднял голову, щурясь, будто вынырнул из воды.
Впереди, за дрожащим маревом, стояли стены. Тёмная полоса камня на фоне белого неба.
Главный жрец обернулся. Шесть дней он шёл первым, не оглядываясь. Теперь – обернулся. Обвёл взглядом то, что осталось от колонны. Лицо не изменилось.
– Вы пришли, – сказал он. Голос сухой, треснувший от песка. – Богиня вас видит.
Никто не закричал. Никто не побежал. Входили по одному. Жрец у ворот ставил черту в свитке на каждого. Черта, черта, черта.
Пятьдесят девять.
Из трёхсот семи через пустыню прошли пятьдесят девять. Остальные легли в песок. Никто не назвал их имён. Никто не помолился.
Мальчик из храма дошёл. Сел у стены – ровно, аккуратно, будто выбрал место. Закрыл глаза.
Мальчик из деревни дошёл. Сел, привалился к камню. Уснул сидя.
Мальчик с прямой спиной дошёл. Стоял, пока остальные садились и падали. Стоял, потому что если сядет – может не встать.
Девочка, которая тащила его, отпустила руку, и на запястье остался красный след – отпечаток чужих пальцев. Он посмотрел на свою руку. Сжал и разжал кулак.
Девочка села рядом с мальчиком из храма. Не рядом – через шаг. Но рядом. Молча.
Жрец с записями стоял у ворот. Перечитывал. Нашёл нужное – три имени рядом. Обвёл.
* * *
Ночью лагерь спал.
Вповалку, на песке, на тюках, друг на друге. Храп, стоны, бормотание. Кто-то плакал во сне. Жрецы обходили с факелами – медленно, тихо. Считали дыхания.
Один ребёнок не спал.
Он лежал на спине с открытыми глазами. Не моргал. Дышал ровно, мелко. Кожа прохладная, хотя ночь была тёплой. Рядом спали девочка с тёмными волосами и мальчик с прямой спиной – их дыхание было слышно, сиплое, надсадное, живое. А его – нет. Если бы жрец приложил ухо к его груди – не услышал бы сердца. Если бы приложил руку к шее – не нашёл бы пульса.
Но жрец не приложил. Факел скользнул по лицу мальчика – худое, спокойное. Шесть дней через пески не оставили на нём ни ожога, ни трещины, ни корки на губах.
Жрец прошёл мимо.
* * *
VI. Пробуждение
Тепло.
Это первое. Тепло – снизу, от песка, и сверху, от чего-то большого и яркого. Просто – тепло. Я открываю глаза.
Светло. Слишком – больно. Закрываю. Открываю снова, медленнее. Мир проступает по частям: небо. Белое, плоское. Каменная стена. Песок. Тела. Много тел.
Живые. Они дышат. Я слышу – сопение, хрипы, присвист. Мне не нужно поворачивать голову, чтобы знать: их пятьдесят восемь, и я – пятьдесят девятый. Я не понимаю, откуда знаю. Знаю – и всё.
Сажусь. Тело слушается – легко, без боли. Маленькие руки, узкие, гладкие. Грязные. Ноги тоже маленькие. Я шевелю пальцами. Они шевелятся.
Рядом – она. Та, с тёмными волосами. Лежит на боку, свернувшись. Лицо грязное, обгоревшее, губы потрескались. Во сне хмурится. Рука вытянута – в мою сторону. Не касается. Просто – в мою сторону.
С другой стороны – он. Прямая спина даже во сне. Подтянул колени к груди, руки скрещены, подбородок прижат.
Я встаю. Тело лёгкое. Слишком лёгкое. Легче, чем должно быть. Я иду к стене. Песок тёплый под ногами. Камень стены – горячий, шершавый. Кладу ладонь – и стена отвечает. Гул, низкий, на пределе слуха. Вибрация поднимается от камня по руке, по плечу – и замирает в груди. Я знаю это. Откуда – не знаю. Но знаю.
У ворот столб, на нём дощечка. Имена. Длинный список. Я провожу пальцем по строкам. Знакомые – не имена, а форма букв, изгиб линий. Палец останавливается на последнем.
Имя – как камень в пустой комнате. Гулкое. Тяжёлое.
Я оборачиваюсь. Лагерь просыпается – стоны, кашель, чьи-то шаги. Жрец идёт между телами с бурдюком. Наливает воду в подставленные ладони. Дети пьют. Та, с тёмными волосами, садится – щурится, трёт глаза кулаками. Видит меня у стены. Тонкие брови сдвигаются.
Мне не больно. Я стою у стены с именами, и палец всё ещё лежит на последнем слове.
Солтар.
Глава 1 – Лагерь
I
Командор стоял на стене.
Ветер нёс песок – мелкий, злой, забивающийся в швы между камнями. Солнце перевалило зенит и било в спину, и тень Командора лежала внизу, на дворе, длинная и узкая, как трещина. Он не двигался. Стоял так с рассвета – руки за спиной, подбородок ровно, воротник поднят.
Внизу пятьдесят девять детей лежали на песке. Неподвижные. Тихие.
Песня жрецов оборвалась на рассвете, когда последний вошёл в ворота, и дети с тех пор двигались так, будто из них вынули ось. Садились, ложились, сворачивались на песке. Некоторые ещё шевелили губами – три ноты вверх, две вниз, мелодия, которая шесть дней держала их на ногах. Теперь ноги не знали, зачем.