Григорий Павленко – Из глубины (страница 9)
— Спокойной ночи, Дэвид.
Битти вышел. Дверь закрылась мягко — стюард придержал. Джеллико сидел неподвижно. Виски оставался в стакане на два пальца. Он не допил.
* * *
Его спальная каюта была на пол-палубы ниже кают-компании, за двумя переборками и одним поворотом коридора. Дневальный затопил маленькую жаровню на вечерние три часа, и в каюте стояло сухое тепло, запах угольной пыли и старой бумаги.
Джеллико сел за стол. Лампу зажигать не стал — от двери горел коридорный синий свет, его хватало.
Письмо от Гвен лежало на промокашке, справа от пера. Пришло сутки назад. Он прочёл его перед выходом — бегло, второпях, как читают, зная, что прочтут ещё раз. Теперь взял, развернул, положил так, чтобы буквы легли в коридорный свет. Почерк Гвен — округлый, школьный, с чуть длинноватыми петлями у «g» и «y»; листок пах бельём и, чуть, её духами — она писала в спальне, за туалетным столом, по привычке.
Джеллико прочёл до конца. Сложил листок вдвое. Положил в правый ящик стола. Прикрыл ящик.
Ответить надо было сегодня — в восьмичасовой пакет на материк ушла бы последняя почта до субботы. Восьмичасовой пакет ушёл. Джеллико это помнил, когда Гриффитс принёс чай; помнил и не пошёл. В субботу в Скапе будет новый выход — предварительно, не подтверждено, но по сводкам Room 40 немцы готовятся снова. Суббота — море. Воскресенье — море. В понедельник в лучшем случае — ответ. В худшем — ещё неделя.
Он снял китель. Повесил на спинку кресла. Сел на край койки. Сапоги остались стоять у стола. Лёг.
Потолок был низкий, окрашенный белилами, с одной железной скобой, за которую при качке цеплялась канатная петля лампы. Сейчас лампы не висело — её сняли перед выходом, повесят к утру. Вентилятор в углу гудел ровно.
Он закрыл глаза.
Машины Iron Duke ходили под ним — басово, в ноги через матрац, в спину через подушку. За переборкой — две палубы вниз — работал главный котёл правого борта, на малом пару для собственных нужд; остальные три погашены до завтра. Через палубу вправо — коридор к матросским кубрикам, в которых ужин уже давно кончился и в которых сейчас стояла та обычная корабельная тишина, которую Джеллико про себя называл «спящей». На Iron Duke в эту минуту спало восемьсот человек.
Он считал — это была старая привычка, пришедшая с девятьсот третьего года, с первой его флагманской должности на «Albemarle»: не мысли, а перечисление. Сегодня — восемьсот на Iron Duke. «Benbow» — семьсот, из них треть на вахте. «Marlborough» — восемьсот. «Canada» — семьсот пятьдесят. На всех ста сорока двух единицах Гранд-Флита в Скапе, если прибавить сторожевиков, минные тральщики, угольщики и связные суда, — около шестидесяти тысяч. Он не доходил до шестидесяти. Засыпал на тридцати, на сорока. Не сегодня.
Перекатился на правый бок. Левое лёгкое с пулей — не лучшая позиция, но привычная. Грудь отпустила. Вдох стал короче и легче.
Он думал о Чарльзе Битти. О том, как младший брат Дэвида, офицер пятнадцатый год в строю, пишет из резерва, что у него час выпал между подъёмом и завтраком. О тишине на немецкой стороне третью ночь подряд. О главном враче в Нетли, который чего-то ждал — и дождался. О Хейге, который за последние две недели трижды звонил в Адмиралтейство и каждый раз просил, чтобы его соединили с капелланом Королевского флотского экипажа в Чатэме. В Адмиралтействе эти запросы записывали в журнал дежурного, отмечали как «личного характера» и не докладывали Первому Морскому Лорду. Джеллико рапорт прочёл одним глазом, в отложенной пачке. Тогда не придал значения.
Джеллико открыл глаза. Потолок, скоба, вентилятор.
Перевернулся на спину. Потом снова на правый бок.
В темноте под веками стояла вода. Ему было тридцать три года, жаркий июнь, у ливанского берега в одиннадцати милях к северу от Триполи «Victoria» кренилась на левый борт, и он стоял в своей каюте по колено в воде, в полутьме, ища дверь, которая открывалась не в ту сторону, в какую он помнил. Ему нашли дверь через двенадцать минут. Тогда он думал, что двенадцать минут — много. Потом, через двадцать три года, двенадцать минут стали коротким временем: за двенадцать минут он подписал восемьсот приказов и похоронил шесть тысяч девяносто четыре человека при Ютланде — по списку, который лежит у него во внутреннем кармане шинели, вшит в подкладку, чтобы не потерять при пересадке. Двенадцать минут — это одна стопка писем.
Он закрыл глаза снова.
Машины были тишиной. Тишина была шумом воды.
Маклауд — корабельный кот — тихо вошёл в каюту через неприкрытую снизу щель двери. Прошёл к койке, запрыгнул. Сел в ногах. Шерсть пахла холодным ветром и углём — прошёл палубу. Джеллико шевельнул ногой — кот остался. Джеллико оставил его.
Где-то в тумане за иллюминатором, в полумиле к норд-норд-весту, стоял «Benbow» — огни пробивались серым пятном в тумане, мигая красным и белым по расписанию. Через час вахта сменится. Через четыре часа — позовут к завтраку. Через сутки «Bushmills» закончится, Битти уедет на «Lion», утренняя почта уйдёт в Лондон с рапортом о победе, и в этом рапорте он не напишет про листок из Room 40. Про час, который выпал у младшего Битти между подъёмом и завтраком, — тем более. В победных рапортах у Гранд-Флита места для такого нет.
Джеллико лежал на правом боку, не двигаясь. Маклауд в ногах дышал ровно. В тумане за иллюминатором — ничего.
Он не знал, сколько прошло, прежде чем он заснул. Знал только, что прежде чем заснуть, в последний раз посчитал, сколько осталось до утра, до первой вахты, до утреннего рапорта, до очередного списка. Считал обратным порядком, как всегда: сколько умерло за месяц (сто семьдесят восемь в Гранд-Флите), сколько в год (две тысячи девяносто шесть), сколько за всю войну (плюсом к Ютланду). Цифры шли ровно, как картушка по кругу.
Он считал.
Глава 3
Угнанные
«Севастополь» снимался с якоря в половине шестого. Дредноут Балтфлота — сто восемьдесят один метр по ватерлинии, двадцать четыре тысячи тонн, четыре трёхорудийные башни, двенадцатидюймовый главный калибр, — медленно разворачивался на цепи в ревельской горловине, чуть склонив нос к юго-западу, и стоял так, пока якорные лебёдки выбирали правый якорь.
На крыле мостика — холод. Северо-восточный ветер, пять баллов по шкале — свежий, но не шторм; в лицо — мокрая крошка снега с дождём пополам.
Эссен стоял у поручня в шинели поверх тужурки, руки — за спиной, в перчатках, папаху надвинул до бровей. Ноги ставил шире обычного, твёрже — так лучше шли через подошвы те мелкие дрожи корабля, по которым он ещё до докладов знал, тянет ли машина ровно, глубоко ли сидит в воде винт, не болтается ли цепь в клюзе — в бортовом отверстии, сквозь которое выходит якорная цепь. Это была старая привычка, от которой он так и не отучился за сорок лет службы: корабль в нём говорил через сапог, не через ладонь.
— Правый якорь чист, Николай Оттович.
— Левый выбирать.
Бахирев стоял за его спиной, на полшага левее. Начальник Первой бригады линкоров Балтийского флота — донской казак, коренастый, с лицом, иссечённым солёным ветром Порт-Артура и Цусимы. В этой гавани он бинокль не поднимал: знал каждый бакен наизусть, знал каждое лицо на сигнальном мостике «Гангута», от которого они отходили, знал, на какой ноте гудит гудок минной гавани и на какой ноте — гудок маяка Экхольма.
Бинокль он держал в опущенной руке по другой старой привычке: он не умел стоять на мостике перед боем без бинокля.
Брашпиль на левом борту загудел ниже тоном, цепь пошла. Снег над водой забегал косой мелкой зыбью.
— Ход пять узлов, — сказал Эссен. — Курс — один-семь-пять. Выход по фарватеру.
Вахтенный офицер — лейтенант Павлов, тридцати трёх лет, служил при Эссене третий год — передал в машинное через переговорную трубу. Пять узлов — меньше десяти вёрст в час, самый малый, чтобы выйти из ревельской горловины по тесному судоходному проходу не наваливаясь на бакены. Машинный телеграф качнулся, и через палубу под ногами пошла работа: басовое, долгое гудение, уходящее вниз, в подошвы сапог, в шпангоуты, в воду, которая ещё секунду назад стояла у борта мёртвой стеной, а теперь — двинулась.
Эссен оглянулся. На западе, за косой у Наргена, лежал тот самый свет, который он заметил в окно штабного кабинета четыре дня назад — низкий, холодный, сероватый с оттенком зелёного, не зарево пожара и не заря. Свет был еле различимый, много слабее того, первого раза. Или ему казалось, что слабее. В половине шестого, против ветра, сквозь снежную завесу, — не так уж много увидишь. Он посмотрел дольше. Свет не двинулся и не ушёл. Тогда он отвернулся: на норде, над Ревелем, поднимался обычный октябрьский пасмурный рассвет — тяжёлый, серый, без зари. Небо за эти четыре дня стало ниже. Так ему казалось.