Григорий Павленко – Из глубины (страница 8)
Третий — метеосводка с Лонгхоупа: давление стояло на семьсот пятидесяти миллиметрах, рост не начался, туман над Скапой плотный, видимость в проливе четыре кабельтова. Отложил.
Четвёртый — листок из Room 40, перепечатанный на машинке, с чернильной пометкой Холла в верхнем углу.
Джеллико снял пенсне, протёр его платком, снова надел. Листок был короткий.
Джеллико прочёл листок дважды. Подошёл к карте, висевшей на стене слева от стола, и провёл пальцем линию от Стоктона на восток, под пеленг девяносто пять градусов. Линия пошла через Северное море и упёрлась в голландское побережье; если продолжить, — в Рейнскую область. Ни на первой, ни на второй не было британских станций. Французских на такой широте тоже не было: ближайшая французская — в Дюнкерке, и она давала сигнал на другой частоте, тысяча шестьсот.
Он вернулся к столу. Сел. Взял перо, обмакнул, вывел в левом поле листка:
Положил листок во вторую стопку — ту, что через сутки пойдёт обратно в Room 40 как «принято к сведению».
Подумал ещё секунду.
Третья стопка, на правой стороне стола, была «важное, требующее ответа сегодня». Джеллико посмотрел на свою пометку, провёл по ней большим пальцем, — но листка не переложил. Ритмический сигнал с голландского побережья на частоте, которой французы не пользуются, — шифровальщик устал. Так проще. Так легче пройти следующий час.
Он взял следующий документ.
Это была депеша из Адмиралтейства с запросом на пересчёт расхода угля Гранд-Флитом за сентябрь — министерство финансов требовало новых цифр в связи с обсуждением бюджета. Джеллико прочёл, беззвучно усмехнулся одним углом рта, отложил в четвёртую стопку, которая называлась «отдать штабу».
Через час в каюту заглянул Мэдден.
— Сэр, Битти просил передать, что зайдёт в кают-компанию в семнадцать. Спрашивает, не составите ли компанию.
— Составлю. Чарльз, — он поискал глазами листок в левой стопке, нашёл, не стал доставать, — передайте в Room 40, чтобы держали эту частоту под прослушкой ещё сутки. Уточнение я приписал.
— Слушаюсь.
Мэдден вышел. Джеллико посмотрел на часы — два часа прошли.
Во второй стопке листок Room 40 лежал сверху. Ритмический сигнал. Не морзе. Без букв. Джеллико увидел свою пометку на полях и чуть двинул уголок ногтем, выравнивая. Перевернул. Взял следующий рапорт.
Забыл.
* * *
В семнадцать ноль-ноль Битти был в кают-компании раньше Джеллико. Сидел в дальнем кресле у переборки — там, где лампа со стеклянным колпаком висела чуть в стороне, и свет падал сбоку, не на лицо. Фуражка лежала на подлокотнике. Сигара, необычно для Битти, тоже — на краю стола, в жестяной пепельнице, непалёная. От неё в воздухе держался тёплый тяжёлый запах выдержанного табака — тот запах, который в кают-компании «Lion» стоит всегда; здесь, на Iron Duke, он был чужим. Стакан виски в правой руке, пальцы держали за нижний край, не за хрусталь. Рядом на столе — бутылка «Bushmills», на две трети полная. При бутылке — второй пустой стакан, для Джеллико.
Джеллико вошёл. Битти встал.
— Джон.
— Дэвид.
Битти пожал руку коротко, без давления, как всегда в частной встрече. Сел обратно. Джеллико сел напротив, ближе к двери. Кают-компания в этот час была пустой: старший офицер на вахте, остальные штабные расходились ужинать по каютам; стюард держался за дверью, входил только на звон.
— Ты ждал меня двадцать минут, Дэвид.
— Я люблю кают-компанию Iron Duke. Тут пахнет не так, как на «Lion». На «Lion» — дымом и сигарой. Тут — чаем и штабной пылью.
— Бушмиллс?
— Я привёз. На Оркнейских не достать.
Битти подвинул ему стакан. Плеснул на три пальца. Джеллико взял стакан левой рукой, поднял, не чокаясь, пригубил. Сделал паузу. Виски был ирландский, сладкий, мягкий — не шотландский односолодовый, который он предпочитал. Это Битти знал и всё равно привёз. Из мелких вежливостей, которыми они разменивались последние десять лет.
— «Pillau», — сказал Битти. — Хороший класс. Я попал в погреб среднего калибра — третий залп, с пяти тысяч ярдов, — и её разорвало. Я видел, как грот-мачта встала вертикально и пошла вниз. — Он помолчал. — Это была хорошая стрельба, Джон. Чатфилд утром получит представление к кресту. Второму за войну.
— Я прочёл рапорт.
— Я заметил, что ты отменил погоню.
— Туман.
— Туман, — повторил Битти. Не возражая. Просто принимая.
Они помолчали. Битти провёл пальцем по ободу стакана, повернул стакан на четверть круга — бессмысленное движение, которое на мостике «Lion» за ним замечали только старые офицеры.
— Джон.
— Да.
— Я получил письмо от брата.
Пауза. Джеллико поставил стакан.
— От Чарльза?
— От Чарльза. Пришло в субботу, перед выходом. Я прочёл в море, вчера после боя. Сегодня утром ещё раз.
— Он в Королевском фузилёрном полку.
— Двенадцатая дивизия, третий корпус. На Сомме с июля. Четвёртый месяц.
Джеллико кивнул. Сомма шла с первого июля; к октябрю Британская армия положила там больше людей, чем за любую кампанию в её истории. Цифр из Военного министерства Джеллико не получал — Хейг не давал, а Адмиралтейство не спрашивало, — но слухи в клубе и в «Таймс» сходились на четырёхстах тысячах. Плюс Верден, где французы и немцы, друг друга так и не победив, восьмой месяц перемалывали армию за армией. На Западном фронте шла такая война, какой не воевали и не писали. На море тем временем — Ютланд один раз за всю войну, потом тишина, потом сегодняшний «Pillau» — пять тысяч ярдов, третий залп, ноль потерь. Война на флоте и война в окопах расходились на порядок.
— Чарльз пишет без жалоб, как всегда, — сказал Битти. — Батальон выведен в резерв недалеко от Альбера, ждут пополнения. Потери в октябре небольшие. Два унтер-офицера убиты, семь раненых.
— Значит, хорошо.
— Значит, хорошо. — Битти сделал глоток. — Только в письме одна страница про погоду и одна страница — про то, что противник третью ночь не стреляет. Совсем. Ни одной ракеты, ни пулемёта. Наблюдатели смотрят в их траншею — видят людей, движение, но тишина. Как будто у них у всех кончились патроны.
— Новая тактика?
— Возможно. Чарльз пишет, что не может вспомнить, что делал вчера утром, между подъёмом и завтраком. Час выпал. Не устал — просто час жизни выпал. Он отмечает это отдельным абзацем, потому что «это требует отдельного абзаца». — Битти поднял глаза. — Это мой брат, Джон. Он за пятнадцать лет в армии не забыл ни одного дня службы. Ни одного. У него такая память. И он пишет мне, что у него час выпал.
Джеллико молчал.
— Хейг это назовёт боевым утомлением. Боевое утомление — когда человек не помнит ночь атаки. Не час между подъёмом и завтраком в резерве.
— Ты написал ему в ответ?
— Вчера, в море. Написал, что приеду на Рождество. Он не ответит к Рождеству — почта с Соммы неделю туда и неделю обратно, да и не пишут они часто. Но я написал. — Битти помолчал. — И я подумал, Джон, что хорошо бы тебе в Лондоне, когда следующий раз поедешь, проехать к нам в Нетли. Там большой госпиталь. Я разговаривал с главным врачом. Он говорит, таких писем в последние недели приходит много. Из разных полков. Люди пишут про тишину и про время, которое «сбивается». Главврач этого ждал.
— Чего ждал?
— Не знаю, Джон. Он не объясняет. Он просто ждал.
Они помолчали. Где-то в коридоре за переборкой глухо ударили склянки — восемь ударов, конец вахты. Битти переждал звон. Поставил стакан на стол ровно, без звука.
— На море всё хорошо, — сказал он тихо, больше себе. — На флоте порядок. Ютланд мы пережили, Хиппера сегодня потопили, снаряды есть, уголь есть, кают-компания пахнет штабной пылью. А у него там, в окопе, — час выпал.
— Я знаю, Дэвид.
— Знаешь?
Джеллико посмотрел на свой стакан. Дно ирландского виски отражало лампу ровно, без дрожи.
— Человеческий разум странные вещи выкидывает, Дэвид. Особенно когда человек пятый месяц сидит в окопе. Я рапортов прочёл немало — видел людей, которые забывали, как зовут соседа по койке. Переутомление. Шок. Может быть контузия.
— Может быть.
Битти допил. Встал. Взял фуражку — набекрень, как всегда, — надел. Сигары не взял.
— Спокойной ночи, Джон.