Григорий Павленко – Из глубины (страница 15)
Эссен смотрел, пока оно не сошло. Потом посмотрел на Машу — она ставила на стол самовар, как ставила каждый раз, когда он возвращался из моря, — и на то, что было в доме: деревянные перила, серебряный подстаканник, иконный угол с Николаем Чудотворцем, перед которым догорала уже утренняя лампадка. Всё привычное. И впервые за сорок лет службы привычное отозвалось в груди не покоем, а коротким, неясным, мешающим дышать уколом: как если бы всё это стало сдвинуто на градус. Он подождал. Прошло.
— Чай крепкий? — спросил он.
— Как ты любишь, — сказала Маша с кухни.
Глава 4
Слепые
Часы на каминной полке пробили шесть раз и замолчали. Джеллико не двинулся.
Он проснулся от боли в груди минут десять назад, может больше, — в темноте трудно было сказать точно, — и лежал теперь на правом боку, как всегда при таких пробуждениях, потому что на правом боку пуля в левом лёгком меньше мешала дышать.
Сегодня, седьмого ноября тысяча девятьсот шестнадцатого, на четвёртом этаже Адмиралтейской арки — в комнате, которую он занимал восьмую ночь подряд между консультациями в Кабинете, — боль пришла раньше обычного и глубже.
Он попробовал вдохнуть полной грудью. Лёгкое откликнулось острой узкой болью. Он выдохнул. Подождал. Вдохнул ещё раз, мельче. Сошло на ноющее; это можно было терпеть.
Над каминной полкой темнел прямоугольник окна. За стеклом — плотный лондонский туман, серый, неподвижный, отделённый от комнаты только узкой полосой утреннего света, который, впрочем, за эти десять минут не прибавился. Пахло остывшим углём в камине и слабо — сосновым мылом, которым горничная вчера днём протёрла пол.
Кто-то постучал в дверь.
Нет, не «кто-то».
Эллиот, флаг-лейтенант, ездивший с ним в Лондон и за восемь дней выучивший, что адмирал просыпается в шесть, бреется в полседьмого, в семь пьёт чай, а утреннюю почту начинает разбирать в четверть восьмого.
— Сэр?
Голос через дверь тихий, не настойчивый.
— Войдите, Эллиот.
Эллиот вошёл. В правой руке — кожаный футляр с ампулой, в левой — шприц, завёрнутый в стерильную марлю. Не спросил, нужно ли; в Скапе спросили бы, в Лондоне это лишнее.
Джеллико кивнул.
Эллиот сел на край кровати — он позволял ему это только при уколе — взял левую руку адмирала выше локтя, там, где вена уже много лет не сопротивлялась игле. Укол прошёл ровно. Эллиот прижал марлю, подождал пять секунд, убрал.
— Благодарю, Эллиот. Чай через двадцать минут.
— Да, сэр.
Эллиот вышел. Дверь закрылась мягко.
Джеллико остался лежать. Через две минуты морфий начал работать — не убирал боль, но отодвигал её на полметра; в таком состоянии он мог встать, одеться, спуститься к столу, и ни лакей, ни дежурный, ни — позже — Хэнки с его аккуратным быстрым взглядом не заметили бы, что утро началось с ампулы. Это тоже входило в расчёт: Хэнки записывал всё, включая то, что ему не поручали записывать.
Он сел. Подождал минуту. Встал.
У окна открыл форточку на четверть — застойный воздух давил сильнее ноябрьского. Туман полез в комнату холодной волной, принёс запах Темзы и извозчичьего навоза с Трафальгарской площади, и дышать стало чуть легче. Но в самом холоде, дошедшем до лёгкого, было что-то ещё — не дым, не влага, не железо. Что-то такое, чего у лондонского воздуха в ноябре раньше не было; за три недели, что оно там было, Джеллико так и не подобрал слово для этого запаха. Из тумана прорисовывалась Адмиралтейская арка, за которой ждал его дневной маршрут: Адмиралтейство, Рипли-билдинг, Room 40, обед в клубе, Даунинг-стрит, вечер.
Он побрился, надел повседневную форму — двубортный синий китель без галунов, тёмные штаны, сапоги, — оглядел себя в зеркале. Лицо то же, что вчера и позавчера: длинный нос, серые глаза, седеющие усы, чуть более бледная кожа с левой стороны. Через час пройдёт. Он надел пенсне, поправил шнурок и спустился этажом ниже.
Столовая при апартаменте была маленькая: стол на троих, четвёртый уже теснился, одно окно на Молл, буфет красного дерева, в буфете — серебро, оставленное здесь с тех времён, когда здесь ещё жил Баттенберг. Гриффитса в Лондоне не было — тот оставался на «Iron Duke»; тут Джеллико обслуживал штатный флотский лакей, мужчина средних лет с шотландской фамилией, которую адмирал за два визита так и не запомнил. Чайник, овсянка, тост, мармелад, апельсиновый джем — последний на неделю в городе, вчера купили три банки на всякий случай, джем с Севильи в ноябре шестнадцатого года — редкость. Лакей поставил поднос и отошёл к двери.
Завтракали не разговаривая. В Лондоне Джеллико завтракал один, и это тоже было удобно.
Он открыл утреннюю почту.
Первая папка — сводки с трёх баз Гранд-Флита, переданные по проводу в пять утра. Скапа-Флоу: туман, ветер четыре балла зюйд-вест, «Iron Duke» на бочке номер один, экипаж в норме, «Audacious» на угольной; Розайт, где стоит Битти с линейными крейсерами: то же, плюс одна авария на «Princess Royal» — перегорела проводка в кормовом зарядном погребе, не критично, механики заняты; Портсмут: полный штаб на месте, «Queen Elizabeth» на ремонте, ход работ по графику. Он прочёл каждую строку, ничего не отметил пером.
Вторая папка — западный эфир. Страница скверная. Амстердам — обычные сводки, Копенгаген — обычные, Стокгольм — обычные. Париж — пусто. Шербур — пусто. Гавр — пусто. Брест — одна депеша, датированная вчерашним числом, семнадцать сорок две, на английском, через французского военно-морского атташе: «Подтверждаем установленный радиообмен. Ничего нового по 2-й флотилии. Продолжаем наблюдение.» Подпись — капитан 2-го ранга, имя — Монье.
Ни одно слово не поясняло, что такое «установленный радиообмен» и что такое «2-я флотилия»; если бы не новая дата в верхнем углу, можно было бы подумать, что это та же телеграмма, подписанная ещё в конце октября. Джеллико знал эту подпись третью неделю. Монье писал тем же форматом, тем же нажимом и тем же молчанием между строк; похоже, больше на тот берег пролива писать было некому, и капитан Монье в Бресте брал на себя обязанность телеграфировать в пустоту через британского военно-морского атташе, чтобы хоть кто-то знал, что в Бресте ещё есть человек с радиостанцией.
Он закрыл папку.
Третья — внутренняя. Протокол вчерашнего заседания Военного Кабинета. Первые две страницы — сводки по Сомме с двадцатого: поступления в госпитали южного побережья, запрос Хардкастла об увеличении штата Нетли, санитарные поезда Дувр—Лондон. Цифры Джеллико знал. Сверху — приписка от Хэнки, написанная другим нажимом, не таким, как обычно, будто перо макали в спешке: «Сэр Джон, в одиннадцать — экстренный. Восточный сектор. Премьер — к полдвенадцатому. — М. Х.» Джеллико посмотрел на часы на буфете. Без четверти семь.
Четвёртая папка — личная. Три листа. Счёт из клуба Армии и флота за октябрь — пять обедов, шестнадцать шиллингов. Записка от Холла: «Сэр Джон, если можно — полчаса между двумя и тремя. Не телефоном. — Р. Х.» И последнее, в самом низу стопки, — от Гвен.
Конверт пришёл вчера. Вскрыть его вечером не получилось: приехал в Лондон в девятом часу, отужинал холодным ростбифом в столовой один на один с лакеем, просмотрел «Таймс», лёг в одиннадцать. Конверт поставил к подсвечнику на каминной полке, чтобы не забыть утром.
Джеллико взял нож. Провёл под клапаном. Достал сложенный пополам листок. Положил рядом с тарелкой.
Не прочёл.
В столовой апартамента письма Гвен читать было трудно. Столовая принадлежала Адмиралтейской арке, а письма — дому в Титчфилд-Филдсе под Портсмутом, и соединять эти две комнаты в одном акте чтения у него не выходило. Пусть подождёт. Кабинет внизу, письменный стол, лампа с зелёным абажуром. Потом.
Он сложил листок, убрал во внутренний карман кителя, у самого лацкана.
Он допил чай. Отставил чашку. Кивнул лакею. Вышел из столовой.
На лестнице часы снова ударили — семь. Он взялся правой рукой за перила и спустился на этаж.
* * *
В кабинет, отведённый командующему Гранд-Флитом на время лондонских приездов, Джеллико вошёл в половине восьмого. Мэдден был уже там — стоял спиной к двери у карты, наколотой на пробковую доску у стены. На звук повернулся не сразу. Джеллико закрыл дверь.
Мэдден обернулся.
— Доброе утро, Джон.
— Чарльз.
Из всего штаба «Джоном» его звал один Мэдден. На мостике — «сэр». В рапортах — «командующий». У короля — «сэр Джон». И только здесь, в закрытой комнате, один на один, — «Джон», сказанное ровно, без нажима, без родственной ласковости, как называют по имени человека, которому сошёл бы и титул, но для кого имя привычнее. За это Джеллико держал его ближе всех в штабе. За то, что Мэдден, зная свою привилегию, не пользовался ею при третьих лицах ни разу за восемнадцать лет знакомства, из которых шестой год — в штабе.
Мэдден был в перчатках, как всегда с октября; ноябрь в Лондоне он переносил с той же старой экземой на правой кисти — кожа за четверть века покрылась мелкими белыми пятнами. Перчатки были тонкие, серой замши, в кабинете он их не снимал ни при письме, ни при карте.
На столе — две папки, выровненные по левому краю, и записная книжка справа от них, раскрытая: мелкий ровный почерк Мэддена, столбиком, время-станция-частота. Три страницы исписаны плотно. На четвёртой — половина. На карте за спиной Мэддена — не одна булавка, как стояла вчера у Гельголандской бухты, а три: одна по центру, две по флангам, в широкой полосе между шестым и седьмым градусами восточной долготы, на пустой воде. Полосе миль в пятьдесят.