Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 61)
Что такое материальные и моральные стимулы? Каковы их взаимоотношения, взаимодействие? Что такое нравственность? Совесть? Каковы границы и степень их влияния на ход жизни? Какова степень и в чем истоки их императивности, без которой нравственность как таковая теряет свою силу, смыкаясь с прагматизмом, релятивизмом и беззастенчивым утилитаризмом (у каждого своя совесть, кто как хочет, так и живет)?
Вот и начинает каждый мудрить по-своему.
«Нравственность вытекает из соответствия производительных сил и производственных отношений».
«Воспитание должно быть экономически обоснованным: с одной стороны, соответствовать социально-экономическим условиям жизни общества, с другой стороны, при наименьших затратах рабочего времени приводить к наилучшим результатам».
«Моральные стимулы существуют при социализме только (так и написано: «только»! —
«Вся (так и написано: «вся»! —
Все это пишется у нас в книгах и солидных журналах. А ведь Энгельс в письме к Блоху, признавая в конце жизни, что «Маркс и я отчасти виноваты в том, что молодежь иногда придает больше значения экономической стороне, чем это следует», говорит о необходимости отдавать должное и «остальным моментам, участвующим во взаимодействии».
А недавно мне пришлось беседовать с одним крупным работником крупного ведомства, с которым я давно знаком и пользуюсь с его стороны некоторой степенью доверия. И вот в порядке доверительности после разговоров о том о сем и сетований, что то не ладится, другое не ладится, речь зашла о нравственности, и тогда мой собеседник сказал:
— Вот мы насытим страну машинами ЭВМ, которые являются помощником человека. Тогда нам будет легче, управлять будет легче, — уточнил он свою мысль.
— Легче ли? — спросил я его. — А кто будет стоять у аппарата? Кто будет давать сведения, исходные данные для машины? Не научим ли мы и машину врать?
— Нет, не научим.
— А куда мы денем сердце человеческое?
— Сердце — ненадежный инструмент. Мы заменим его машиной, и у нас все будет в порядке.
Какой административный восторг, какие нелепые упования на всемогущество бездушной ЭВМ, позволяющей из кабинета при помощи нажатия кнопки управлять непослушными сердцами человеческими!
А вот еще более нелепый и страшный призыв воинствующего обывателя — «изгнать из воспитательной работы ложный гуманизм под флагом свободы детям, любви к детям и любви к человеку».
Вот какие опасности стоят перед нравственным сознанием народа, и кроются они в самом понимании, в формулировках самого понятия нравственности. А как же быть тогда с Марксом? — «…чтобы, с одной стороны, очеловечить чувства человека, а с другой стороны, создать человеческое чувство, соответствующее всему богатству человеческой и природной сущности». Или: «…насколько стала для человека природой человеческая сущность. На основании этого отношения можно, следовательно, судить о степени общей культуры человека. Из характера этого отношения видно, в какой мере человек стал для себя родовым существом, стал для себя человеком и мыслит себя таковым».
Во всем этом кроется большущая, коренная проблема для всей нашей общественной, в том числе и философской, мысли. Нравственность — это не расчет, не исполнительность и не профессионализм, это — отношение, отношение к человеку, к людям, к обществу, и даже к природе, и к самому себе как ценности. Нравственность не функциональное понятие: передовой производственник, хороший ученик, примерный семьянин. Это коренное, материковое понятие (по Марксу, «человеческая и природная сущность»), самоопределяющее те или иные функции человека. Об этом говорил Маркс, об этом говорили все великие люди прошлого.
Сошлюсь на одного Пирогова, который, будучи крупнейшим медиком по профессии, был подлинным философом и в этике и в педагогике. Недаром в виде эпиграфа к его знаменитым «Вопросам жизни» стоит следующий диалог:
«— Кого ты хочешь воспитать из своего сына?
— Человека!
— Что ты? Разве это нужно нашему обществу? Нам нужны негоцианты, нам нужны солдаты, нам нужны инженеры. А люди нам не нужны. Это абстрактное понятие».
И дальше Пирогов, как известно, развивает свои мысли о том, что прежде всего нужно воспитать именно человека, который потом станет хорошим негоциантом, хорошим слесарем или солдатом.
Вспомним, что сказал об этом и Чернышевский:
«Воспитание главной целью должно иметь приготовление дитяти, потом юноши к тому, чтобы в жизни он был человеком развитым, благородным и честным. Это важнее всего. Заботьтесь же прежде всего о том, чтобы воспитанник стал человеком в истинном смысле слова. Когда это основное правило утверждено в нем, тогда — и только тогда, а не раньше — пусть он сам выбирает под вашим руководством специальную дорогу… Если вы будете поступать иначе, вы сделаете очень важную ошибку, следствия которой будут вредны и для вашего воспитанника и для общества».
Все это было сказано столетие назад, и все это стоит сейчас перед нами как одна из важнейших и острейших проблем. Это вовсе не значит, что дела якобы идут плохо. Наше общество эту проблему ставит как никогда широко, всеобъемлюще, стремится решить ее полно и глубоко.
«Чего не хватает советскому образованию — воспитания, — пишет читатель из Кустаная. — Когда этому будет конец, когда будет налажено? Нравственное воспитание должно стоять выше всех других и выше образования. Но его нет, и вот пустое место заполняется. У меня на глазах хорошая семья, из этой хорошей семьи сын окончил школу, окончил институт, а получился грамотный негодяй и образованный пошляк».
Вековой давности проблема обрастает нашим собственным, кровоточащим.
Вот мы десятилетия уже боремся с пресловутой процентоманией в школах, а читатель видит в этом не простое чиновничье упорство, а также фактор нравственного девоспитания.
«Учителя-практики на тысячи голосов умоляют: прекратите давить на совесть, разрешите оценивать ученика по справедливости. Так нет же! Давай процент! Заговорили о качестве знаний, ввели контрольные, а старый лозунг оставили: «Переводи всех! Всеобщее образование». А ребята всё это видят, понимают, используют, и школа превращается в орудие развращения детей»
«Вы пишете об идеальных учителях. А у нас одна учительница так и сказала: «Школе не нужны гении, которые воображают из себя. Нам нужны пусть троечники, но рабочие ребята, которые сделают все, что им прикажут, и не будут обсуждать приказания». Сказано ясно. Жаль, что вы не поместили подобные слова в вашей книге, было бы хоть правдиво»
Мы говорим сейчас — в том числе и на этом нашем «круглом столе» — о специализации, математической, физической и всякой другой, и очень мало — повторяю — о нравственном аспекте воспитания. А как обстоит дело в реальной, живой жизни?
Вот передо мною письмо одного из героев «Трудной книги», Саши Пшеная. В свое время он прошел через все трудности и перепады судьбы, был в заключении, досрочно освобожден, участвовал в строительстве крупнейших криворожских домен, прошел школу рабочей выучки на знаменитом металлургическом заводе и теперь, с таким богатейшим жизненным опытом, работает мастером-наставником в специальном производственно-техническом училище, воспитывая таких же самых ребят, каким когда-то был сам. И вот он пишет:
«Работой я недоволен… Но мне все-таки хочется еще поработать, чтобы проанализировать и посмотреть, что получится, если честно вести себя с ребятами и работать так, чтобы не быть
Так обстоят дела в жизни. Исследовать и теоретически осмыслить все это, на мой взгляд, важнейшая задача нашего времени. В наш век выработка внутренних мотивов и императивов поведения является определяющей задачей нравственности и нравственного воспитания. Это не только кодекс или комплекс норм и правил поведения, хотя все это само собой разумеется. Это понятие гораздо более широкое и сложное. И прежде всего это не логическое, а именно ценностное миропонимание и мироощущение, мироотношение к себе, к людям, к обществу, из которого вытекают уже нормы и правила как нечто собственное, личное и потому императивное. И в императивности этой — сущность нравственности.
Она и в активном, деятельном отношении к жизни, к обществу, к людям и в непримиримости ко злу, как об этом горячо и страстно писал покойный В. А. Сухомлинский в письмах, адресованных мне:
«Да здравствует герой, способный заставить свое сердце быть верным, а душу, все существо свое — несгибаемым…
Подлинная работа души представляется мне как мужественное умение юноши, даже подростка! — не отступаться ни на шаг от того, что он считает святым и незыблемым. Но для этого надо, чтобы у наших подростков и юношей были непреложные святыни…