Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 56)

Молодая девушка, студентка педвуза, из своих чисто педагогических целей завязала переписку с имеющим достаточно большой срок заключенным. Сначала это была как бы игра, эксперимент. Но шли месяцы, потом и годы. Происходило взаимное познание. А потом и сближение душ. На самой высокой человеческой основе: она поняла и поверила в него, а он увидел в ней путь к духовному воскресению.

Из этого возникла любовь, та самая, настоящая, прошедшая испытания на верность и нравственную стойкость.

«Я много, очень много думаю о том, как мы будем строить с тобой нашу семью, — пишет она к нему в далекую Якутию. — Хочется, чтобы это была самая счастливая и крепкая семья. Я верю в то, что все наши мечты сбудутся. Спорить мы с тобой, конечно, будем, в этом не может быть сомнений, а вот ссориться мы не должны. Да?»

«Женька, любимая, спасибо тебе за все: за радость, за веру в человека. И теперь нет такой силы, которая заставила бы меня изменить своему слову».

«Толик, родной, спасибо тебе за все: за нежность, любовь и заботу. Ты мне принес счастье. Пусть это кажется странным для кого-то, но я счастлива. И я горжусь тобой — слышишь? — горжусь. И не собираюсь ни перед кем склонять голову. Ты не волнуйся, что кто-то посмеет меня упрекнуть тобой. Умный этого не сделает, а с дураками нечего считаться».

Так выросла любовь, а из любви — семья, о которой когда-то мечталось, здоровая и крепкая: теперь у них двое детей. У каждого своя работа и общая, выпестовавшая их духовная мать — Валентина Филипповна Елисеева.

А вот другая любовь, в другой среде и обстоятельствах. Но такая же чистая. По ряду полюбившихся нам кинокартин читатели, может быть, помнят великолепного французского артиста Жерара Филипа. Несколько лет назад он умер. Его вдова Анн Филип написала после этого книгу «Одно мгновенье». Книжечка небольшая, но удивительно умная и возвышенная. Это разговор с ушедшим мужем, разговор, как с живым, крик, исповедь любящей души. Рассказ об истинной любви и верности тем идеалам, которым они вместе служили. И посмотрите, как тонко и проникновенно описывает она свое, вернее, их взаимное, чувство любви, решительно отграничивая его от мелкой интрижки, в которой «мы постепенно растрачиваем себя, как ткань, которую время пожирает прежде, чем она послужит своему назначению». В противоположность этому она рисует подлинное чувство подлинной высокой любви как процесс непрерывного обогащения души.

«Я поняла, что наша судьба в значительной мере зависит от того, как мы представляем себе счастье. Ведь счастье — это не только духовное и физическое благополучие.

…Я заглядывала в самую глубину твоей души, и ты раскрывал ее. Сколько лет и минут понадобилось нам на то, чтобы достичь этих тайников, еще более глубоких, чем чувство, в котором разум и инстинкт сливаются воедино. Мне нравилось наше стремление к трудностям, наше недоверие к легковесным переживаниям… С тех пор, как родилась наша любовь, мы не переставали изучать, узнавать друг друга. Мы открыли друг другу свои души и, обезоруженные, отбросили закон джунглей… И вдруг оказалось, что мы богаты — нас обогатили бесчисленные мгновения, события, пережитые вместе… Наши побуждения были благородны. Мы верили друг другу».

Смотрите, как непохоже это на те упрощенные по закону джунглей, а потому убыстренные и потому бесконечно обедненные даже не интрижки, как их деликатно называет Анн Филип, а до цинизма обнаженные, а потому омерзительные схождения и расхождения.

Высокое и низкое… Может, здесь истоки? Истоки чего? Всего — и подвигов, и преступлений.

…А вот убийство. Заранее осмысленное и подготовленное — «Олега нужно убрать». Жестокое до озверения — пятнадцать ножевых ран.

Кто?

Кого?

За что?

Школьники. Восьмиклассники. Из одной школы. Товарищи, почти друзья. «План убийства и роли каждого из них они обсуждали вместе» — так сказано в приговоре суда. Из-за чего? Ради чего? Ради личного авторитета. Организатор и вдохновитель убийства — «хороший ученик», комсомолец, волевой и развитой парень, способный оказывать воздействие и даже подчинять себе других. А когда у него «произошла ссора с одноклассниками, он хотел этим запугать своих соучеников», он и привлек их к осуществлению своего плана — «убрать Олега». И убрали.

И никаких угрызений совести. Труп под прикрытием вечерней темноты вынесли из подвала, где совершилось убийство, и бросили в реку. Замыли следы крови на брюках. И даже забрали с собой остатки водки и закуски, специально закупленных для создания атмосферы дружеской беседы. А после суда начали писать письма ко мне с перекладыванием вины с одних плеч на другие, с просьбой помочь в «восстановлении справедливости» и ссылкой на то, что «мне было тогда только пятнадцать лет».

Ноль! Полный, круглый нравственный ноль. До дрожи. Скажут: а кому это нужно, писать о таких? Зачем? Затем, чтобы обнажить зло. Да, обнажить, потому что только обнаженное зло вызывает протест и стремление что-то понять и осмыслить. Чтобы испугать кого-то этим ужасом и цинизмом. А может быть, что-то предупредить и кого-то остановить в последний миг у той, крайней черты, у бездны. И в конце концов, чтобы что-то понять и осмыслить.

У Маркса во введении «К критике гегелевской философии права» есть интересная мысль, касающаяся задач, стоявших перед немецким народом того времени: «Надо заставить народ ужаснуться себя самого, чтобы вдохнуть в него отвагу» (курсив Маркса. — Г. М.). Перефразируя это, я бы хотел, чтобы человек ужаснулся тому, на что он способен, и этим мог бы усилить свое сопротивление злу.

Так и здесь — нужно!

…Лирики и циники. Высокое и низкое. Может, здесь истоки? Истоки чего? — вспыхивает вопрос. Всего! И подвигов, и преступлений. Всего!

Приведу в этой связи еще одну переписку.

«…Я часто задумываюсь, с какого момента жизни во мне зародился червячок эгоиста и любителя легкой жизни…

В своем воспитании усматриваю огромный промах родителей, свойственный многим. Они были слишком добры к единственному сыну и всегда все прощали, поругав только для порядка. С мелких краж, обманов я начал свою юность. Мне стало казаться, что деньги — это все, и чем их больше, тем лучше. Никто не спросит: откуда они? А наоборот — тебя будут уважать и принимать за приличного молодого человека. В 14 лет я занялся фарцовкой, появились деньги, вещи. Родители мало обращали на это внимания, а спросят — я говорил, что «купил с рук», «выиграл в спортлото» и т. д. Эти отговорки их устраивали.

В это время я учился в ПТУ. Казалось бы, там комсомольская организация, мастера, учителя должны обратить внимание на модно одетого, беспечного юношу. Нет, не обратили. Лишь бы был на уроках и не получал двоек! К этой системе я быстро приноровился.

С Вами я познакомился уже в колонии по книгам «Честь» и «Трудная книга». Их у нас читал весь отряд, и все были поражены, до чего судьбы героев этих книг похожи на их собственные.

Многие причины преступлений, однако, уже устарели. Если раньше многие шли на преступление потому, что идет вся компания и отказаться вроде бы стыдно, то сейчас многие идут на преступление сознательно, зная, что за это, возможно, они понесут наказание. Но это только подогревает, становится интересным, потому что требует ума, физической подготовки. Поначалу переступить порог закона страшно, но потом появляется чувство очень крупной игры. Тогда дело уже не в деньгах, они вообще интересуют, оказывается, до определенного предела.

Очень остро начинаешь чувствовать пульсацию жизни: сегодня ты на свободе, а завтра, может быть, нет. Появляется смысл в жизни, жажда ее, жадность. И уже не останавливаешься ни перед чем. Потом происходит выделение себя из миллионной толпы людей, хочется быть личностью, что-то представлять из себя.

Возникает чувство обособленности самого себя: я могу совершить любое преступление, а вот эта масса людей не может, и почему-то эту массу считаешь ниже себя. Сейчас я уверен, что такая философия всегда кончается хорошим сроком.

Я не нашел своего места в жизни; некоторые специальности мне нравятся, но на них надо учиться в институтах, а я запустил учебу. Схема же «работа — дом — семья» меня не устраивает, слишком однообразно и скучно. А ведь хочется увидеть и горы Кавказа, и тундру, и тайгу. С семьей разве это возможно? Поэтому я боюсь, как бы по выходе из ВТК, хотя впереди у меня еще три года, не заняться прежним, только более тонким ремеслом. И Вас я очень прошу убедить меня в том, что лучше 11 месяцев работать, а один отдыхать, чем наоборот…»

За этим письмом последовало второе: подросток откликнулся на мою просьбу подробнее изложить причины, побудившие его нарушить закон.

И вот мой ответ на оба эти письма:

«…получил и твое второе, надо сказать, очень интересное письмо. Спасибо. Оно подтвердило мое первоначальное впечатление от первого. Ты учишься думать, учишься понимать себя. Твои письма отличаются логикой изложения и, в известной мере, широтой мысли, хотя широта эта вовсе и не всегда означает ее правильность.

…У тебя ни разу не встречается слово «совесть». А вместо раздумий над ним вырывается очень странное, я бы сказал, даже пугающее признание: «Поначалу переступить порог закона страшно…»

А потом? Потом, оказывается, происходит выделение себя из «миллионной толпы людей. Хочется быть личностью».