Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 55)
А теперь вот почему-то не кажется. Сломалось во мне что-то, и по-другому как-то я стал смотреть на себя и на дела свои. И ничего-то мои похождения никому не дали, ни мне, ни моим близким, ничего, кроме гадостных ощущений, как от ячневой каши. Пустота!»
Письмо его матери:
«Сколько мне пришлось пережить страданий из-за сына, что так у него сложилось — и сама не знаю и не пойму. С малых лет он помогал во всем по хозяйству: мыл полы, ухаживал за домашними животными, носил воду, копал и полол огород и во всем всегда был первым помощником, и вот…»
Теперь она тяжело больна — «дни мои сочтены, письмо это Вам пишу третий день, очень трудно, не соберусь с мыслями, да и слезы застилают глаза».
Тронула меня эта судьба и матери и сына, завел я с ним переписку, послал ему свою «Честь» с надписью: «Думай, Вячеслав! Думай!» И получаю через какое-то время письмо:
«Перво-наперво поблагодарить хочу Вас за книгу. Кстати она мне пришлась, ко времени подоспела, нашел я в ней ответы на множество вопросов, порой ясные, четкие, будто формулы, подставляй свои данные и пользуйся готовым, а порой и запутанные, требующие мысли, не общей, а своей, индивидуальной. А тут Ваш совет: «Думай, Вячеслав, думай!» Вот я и думаю, не по указке, конечно, сам мыслю, а слова Ваши подстегивают в нужном направлении, и знаете, какая получается, Григорий Александрович, любопытная штука.
Если раньше от воровства меня отталкивал страх, который заглушался потом водкой и надеждой на то, что все обойдется, то сейчас во мне появилось что-то другое, какое-то новое чувство и потому этой новизной даже интересное. Я, как и раньше, вижу, что плохо лежит, сохранилась свойственная прошлому зоркость на легкую добычу, но мысли переиначились — они о краже, все о той же краже, но уже без моего участия. В мозгу фиксируются разные возможности, рисуются варианты, даже развертывается действие, роли в котором выполняют какие-то незнакомые, смутные персонажи. Пробовал я вообразить и себя в этом амплуа, но вдруг ощутил страх, но страх другой — страх пустоты в будущем. (Толком не разобрался в этом, нужно покопаться основательнее в себе. Если разберусь, напишу позже.) А потом, когда страх ушел, стало стыдно за свое участие в этой краже даже в воображении. Да-да! Я, тот самый, кто так помнит первые, вытащенные из родительской копилки пятаки, я — воришка с мальства, вдруг ощутил ярую неприязнь к воровству. Теперь мне стыдно брать чужое, как стыдно голому идти по улице».
Что это?.. Пусть упрекают меня в чем угодно, но перед нами прошел сложнейший процесс болезни духа и ее исцеления.
Однажды на небольшой подмосковной станции мне пришлось подождать поезда. В ожидании я сел на свободное место на лавочке, где уже сидели двое молодых людей и две девушки, они довольно оживленно разговаривали, и сначала я принял их за одну компанию, но скоро понял, что это не совсем так. Девушки были явно умнее своих партнеров и в разговоре все время их высмеивали, перекидываясь между собою понимающими взглядами. А потом сразу вспорхнули и пошли, даже не простившись.
— Вас проводить? Не заблудитесь? — кинул им вслед один из парней.
Одна из девушек только с усмешкой оглянулась на него, а другая, побойчее, ответила ему ядовитой частушкой:
Один из парней не то что растерянно, а действительно как-то глуповато улыбнулся — у него был острый, как клин, нос, узенькие маленькие глазки и до самых бровей старательно прилизанная рыжая челка, но другой, с пушкинскими бачками и транзистором через плечо, небрежно процедил:
— А ну их!.. Вумные!
И тут я понял, что это была вовсе не компания, а просто два пижона, убежденные в своей неотразимости, с ходу подсели к девушкам и вот потерпели фиаско. В этом я окончательно убедился, когда через какую-то пару минут мимо прошла одинокая девушка с модной прической и, остановившись в стороне у решетки, вынула книжку из сумочки и стала читать. Мои соседи переглянулись, перемигнулись и, поднявшись, направились прямым сообщением к ней: убеждение в своей неотразимости, видимо, у них ничуточки не пошатнулось. Не дошло! Я не мог слышать, как у них там развивался разговор, но девушка скоро закрыла свою книжку и перешла на другое место, оставив моих кавалеров опять с носом.
Я подумал: дойдет это до них теперь или нет? Вероятно, нет, вероятно, и эту девушку они обзовут «вумной» или «идэйной» и пойдут дальше, как два пустых баллона, в своих начищенных до блеска остроносых туфлях, пока не нападут на такую же пустую и глупую балаболку, которой все равно с кем идти и с кем гулять, так же как все равно это и им. И мне, по нетерпеливости своей, захотелось тут же завести с ними откровенный мужской разговор, но они куда-то исчезли, а потом уж из окна вагона я увидел их на другом конце перрона, таких же одиноких и ищущих.
И мне стало и жалко их, и стыдно, по мужски стыдно за это откровенное, такое обнаженное, оголенное искание. Что мужчина ищет женщину — это вполне естественно, закон природы. Вполне естественно и то, что он при этом старается чем-то привлечь, прельстить ее. Но если петух, павлин, фазан, глухарь распускает при этом свое оперение, так ведь ты ж не фазан и не петух, и челка твоя, и транзистор, и остроносые ботинки не идут с этим ни в какое сравнение, потому что ты человек и «оперение» у тебя должно быть другое — человеческие достоинства ума, и чести, и характера, и устремлений. В конце концов, какой-нибудь фазан, или глухарь, или олень даже лучше тебя — он не просто прельщает свою подругу пестротой оперения или красотою ветвистых рогов, он бьется за нее, для него это таинство жизни, закон природы, своего рода долг перед ней. Для тебя — развлечение. Тебе все равно — кто с тобой пойдет сегодня: не одна, так другая, не другая, так третья. Тебе все равно. Ты перестаешь быть мужчиной и совсем забываешь о том, что ты — человек. И тогда ты превращаешься в животное, а то и в зверя, тащишь девушку, а то и девочку, первую, которая тебе попалась на глаза в темном переулке, и портишь ей жизнь. А то и губишь.
Так мне хотелось бы сказать этим пустым пошлякам в мужском разговоре, с глазу на глаз, откровенном и потому беспощадном. Мне стыдно за них. И больно. И за них, и за девушек, за их мечты и надежды. А мечтают они совсем о другом.
«Я верю в любовь, верю в дружбу, верю, что большинство наших людей честные и хорошие», — говорит одна.
«Хочется, чтобы парень и девушка для парня были примером, и совестью, и судьбой, — вторит ей другая. — Скажите, есть ли такие парни? Честные, искренние, уважающие девушку, однолюбы, или же они встречаются только в книгах?»
Так пишут искренние, чистые девушки, тоскующие о хорошей жизни, о чистой любви и о благородных, честных парнях, однолюбах. И сколько горечи, сколько обиды и гнева слышится в их голосах, когда вместо этого они встречают хамство, подлость и низменность.
«Я не хочу говорить о хороших делах своего города. Я его люблю, привыкла к нему и знаю, что в нем хорошего и что плохого. Но обидно смотреть, когда молодежь разгуливает пьяная, ругается нецензурными словами, совершенно не считаясь ни с девушками, ни со взрослыми. И, глядя на это, думаешь: есть ли у них что-нибудь за душой? Чем они живут, что их интересует? И зачем они такие мерзкие? Почему? Что им не хватает? Почему лучшие человеческие чувства — любовь, дружбу — они превращают в пошлость и грязь!»
Ну, что сказать ей, этой самой Гале, чудесной девушке из старинного уральского города. Но она поворачивает медаль и другой ее стороной.
«Ну, это парни, — продолжает она. — А девушки? Им-то чего не хватает для нравственного развития? Им-то что нужно? Ведь девушка должна быть девушкой, так чего ей беситься?» Или: «Придут в клуб парни, пьяные (и чего их пускают в таком виде?), стоят с нахальными лицами, перебрасываются между собой насчет девушек. Подойдет с папиросой и, вместо того чтобы вежливо пригласить: «Разрешите?», скажет грубо: «А ну, пойдем», а то и почище. И она идет! Он ее обнимает, а то и целует при всех, и она — ничего. Такие девушки напоминают мне собачек, глупых к тому же. А теперь скажите — кто виноват в этом?»
Ну что ответить ей? Что ей сказать? Как убедить ее в том, что это не так, что кругом полно людей умных, честных, чистых, деятельных и созидающих.
И все это делают они, пакостники, полагающие, что своей челкой или сдвинутой на затылок шляпой, грязной руганью и папиросой в зубах изображают каких-то героев. Может быть, даже считают себя героями? Может быть, даже обижаются за эти резкие мои слова?
Обижаетесь? Хорошо! Слушайте дальше!
Девушка назначила свидание любимому, а он пришел с компанией друзей, и они коллективно изнасиловали ее. Страшно? Страшно.
Нравственное падение, разложение, распад личности имеет свою логику: соскользнув на одну ступеньку, ты катишься на другую, на третью, и вот ты посягаешь уже на что-то святое и для человека неотъемлемое и можешь до самого страшного дойти, если не остановишься.
А ведь есть любовь! Бывает! Настоящая и высокая, до зависти. О ней, к примеру, рассказывает Валентина Елисеева в напечатанной в журнале «Новый мир», а теперь широко известной, получившей уже сценическое воплощение, но по истокам своим строго документальной повести «Так это было».