Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 53)

Вот та дискуссия, которая легла в основу моей работы над «Трудной книгой». А может быть, наоборот — моя работа над этой книгой, те судьбы и жизни людей, их вопли раскаяния и призывы о помощи, их размышления и анализы помогли мне осмыслить по-своему тему дискуссии.

Мне кажется, что в какой-то степени это так. Разве можно было придумать или надумать эту проблему? Проблемы не выдумываются, они возникают из жизни. Их только нужно видеть, не быть слепыми.

Я не имею возможности подробно говорить о них здесь — это значит писать новую «Трудную книгу».

Давно, еще во время работы над «Честью», судьба свела меня, наряду с прочими, с одним очень компетентным человеком, умным, душевным, внутренне и внешне интеллигентным, в самом доподлинном и изначальном смысле этого слова, здраво и в то же время свежо мыслящим и отзывчивым на человеческие беды. Он помогал мне в разрешении возникавших у меня дел и вопросов, в облегчении человеческих судеб и в осмысливании проблем. Так трудно создавалась «Трудная книга», под влиянием лавины писем по «Чести» в самом начале процесса осмысливания преступности как проблемы — конфликта между личностью и обществом. Одна сторона этой проблемы не требовала больших доказательств: человек, не выполнивший своих задач как нравственная личность, вносит в общество элемент разрушения и потому не может не нести перед ним ответственности. Это — аксиома, дважды два.

Зато другая сторона была переполнена иксами и игреками, очень нелегко поддающимися раскрытию и уразумению и не всегда, далеко не всегда зависящими от личности, живущей в обществе: тут и условия ее формирования, и те стороны, которыми поворачивается к ней общество, — правосудие, законность, справедливость, — и методы ее воспитания и перевоспитания, и меры ее жизненного устройства после понесенного наказания.

Среди этих воплей были и размышления, иной раз довольно интересные. Приведу одно из них.

Пишет заключенный, который о себе лично ничего не говорит — ни о своем преступлении, ни о каких-либо жалобах, просьбах и претензиях: «Писать свою биографию считаю излишним, потому что то, о чем я хочу сказать, никак и нисколько не касается личного». Он говорит об общих вопросах преодоления преступности, и прежде всего о системе воспитания и перевоспитания в местах заключения, что он видел и испытал на собственном опыте.

«В чем же дело? — спрашивает автор письма и отвечает: — В личности воспитателя и в методе его работы».

«Некоторым индивидуальный процесс воспитания, — пишет он, — кажется не столь важным в таком огромном обществе, и если один процент из ста невоспитан или воспитывается неправильно, на это можно смотреть сквозь пальцы. Но все начинается с малого, как хорошее, так и плохое, и диалектический закон перехода количества в качество равно доступен обоим направлениям, и зараза может действовать быстрее и сильнее, чем лечебные средства.

Теперь наступает последняя ступень развития человечества, и социалистическое общество обязало сделать все, чтобы в ней не оказалось недостатков.

Если все предыдущие стадии развития старались добиться своего силой, то эта ступень же имеет такой возможности, ибо высшая стадия развития (если она возможна вообще) должна основываться на сознании не отдельной группки организаторов и даже не большинства, а каждого ее представителя, как руководящего, так и подчиненного. А сознания каждого можно добиться только индивидуальным способом воспитания, но никак не силой страха и ей подобными путями. И это в первую очередь относится к воспитанию оступившихся в жизни. Но прежде чем воспитывать других, надо быть воспитанным самому во всех отношениях.

Не подумайте, что во мне говорит озлобление или еще что-то подобное. Эта тема не позволяет углубляться в личное, и к тому же мне далеко не безразлична судьба моих сестер и братьев, внуков и правнуков, а им предстоит жить в доме, который выстроили мы».

Все это — и вопли и размышления — терзали меня потому, что я не знал — как к ним отнестись? Чему верить? Чему не верить? И почему не верить? И можно ли всему не верить? Отсюда и вырастала та, другая сторона проблемы, требующая осмысливания: ответственность личности перед обществом означает ли безответственность общества перед ней?

«Мне кажется, что во всех этих вопросах у нас еще очень много не только недоделанного, но и недодуманного, нуждающегося в самом широком обсуждении и общественном осмысливании. Ведь в Программе партии поставлена задача «ликвидации преступности и устранения всех причин, ее порождающих». А как можно устранить не изучая?

Такое изучение должно вестись как специальными институтами и ведомствами, так и общественными силами, в печати, с обязательным доведением результатов его до общественного сознания, чтобы люди видели и понимали истоки и историю зла и искали бы пути его преодоления. Иначе люди видят только внешние проявления зла, это порождает растерянность, панику и злобу, а злоба только усиливает зло. Она усиливает те житейски понятные, но, по сути дела, обывательские настроения, которые сводятся к тому, чтобы «пресечь», «посадить», обезвредить зло, «куда смотрит милиция?», не задумываясь ни о его причинах, ни о реальных путях его преодоления. Но преступность ведь не только бытовая и житейская и тем более не административная, а социальная и даже историческая проблема, и по-настоящему решить ее можно только общественными силами».

Вот по этим проблемам я и обратился к товарищу Миронову с просьбой принять меня. Николай Романович Миронов заведовал тогда отделом административных органов ЦК КПСС. Он встретил меня любезно, даже приветливо, угостил стаканом чая с лимоном, потом достал из сейфа мои папки и сказал:

— Ну, мы ознакомились с вашими материалами, внимательно их прочитали. Вы видите пометки — одни, другие, разные пометки, разных людей, но если сказать в общем — мы с вами согласны.

— А если согласны, почему же делается все иначе? — тут же возразил я.

— Да ведь, Григорий Александрович! Дело-то не простое. Вы же сами пишете: государственное, общественное дело. С кондачка-то ведь его решать нельзя. И подходы к нему тоже могут быть разные. Вот вы пишете так: изучать да воспитывать. А два других писателя тоже прислали свое мнение, только совсем другое: «На ключ, на хлеб и воду, чтобы другим не было повадно».

— Это ж не писательский, это полицейский подход, — возмутился я.

— Но написали это писатели, и очень известные ваши коллеги, которых вы наверняка знаете. А статья «Человек за решеткой» — ведь это ж тоже мнение.

— Простите! Что это за мнение? — вскипел опять я. — Как можно чистое белье, занавески на окнах, кино и шахматы выставлять как проявление какого-то либерализма? А ведь именно по этому пути, вплоть до ограничения пользоваться нашим советским радио, пошли некоторые ретивые служаки — я об этом тоже пишу.

— Да, это верно. Служаки — наша беда, — согласился Миронов, — но это уже другая проблема.

А я перед этим прочитал довольно любопытное и обстоятельное исследование об американской тюремной системе (Джон Бертлау Мартин. «Разрушим стены». Лондон, 1955), которое, как оказалось, читал и мой собеседник, и разговор у нас, само собой, пошел по широкому кругу вопросов. Нужна ли тюрьма? Что она дает обществу? Защиту, охрану от преступных элементов? Какую охрану, на какой срок? Она временно изолирует зло. Но временно изолированное зло не уходит из жизни. Тогда, значит, нужно оказать на него такое влияние, решительное влияние, которое гарантировало бы, что в общество возвращается безопасный для него человек. Следовательно, снова на первый план выдвигаются вопросы воспитания.

— Вот видите, сколько проблем возникает, — заметил мой собеседник. — И каких! Обо всем этом нужно думать и думать. Дело-то государственное. Случается, что и у нас, здесь, нет единого мнения, да и трудновато его достигнуть. Возьмите такой случай… Жил-был парень. Женился. В жены взял девушку из соседней деревни. Построили они себе хату. А родители ее были против этого брака. Почему? Дело ихнее. И стали приваживать молодуху к себе в гости — дело тоже естественное. Потом она зачастила — нынче в гости, завтра в гости. Оказалось, что родители сводят ее с кем-то другим. Муж узнал об этом, а парень был рисковый, послал все к такой-то матери, спалил свою избу и подался в город. И вот его судили. Как поджигателя. «Какой же он поджигатель? — говорят одни. — Сжег-то он свою избу, собственную?» «А как же? — говорят другие. — Нынче он свою спалил, а завтра — соседнюю, а то и колхозную. Значит, он по душе — поджигатель». Вот как тут разобраться?

Проговорили мы больше двух часов и расстались довольные, кажется, друг другом. Собеседник мой подарил мне на прощание свою небольшую книжечку и предложил встретиться как-нибудь еще. «Звоните!» Воспользоваться этим приглашением мне, к сожалению, не пришлось — товарищ Миронов трагически погиб.

Так постепенно я все дальше и дальше углублялся в лабиринты проблем и юридических, и социальных, и психологических. Иногда это мне становилось невмоготу, и тогда, в одну из таких минут, я обмолвился об этом в одной из статей. Читатель ответил на это серией писем: «Не бросайте нас!» Но разве можно было бросить?