Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 51)
Но этот самоотверженный труд оказался таким необходимым людям, как только может мечтать писатель. Он стал оружием в борьбе за ЧЕЛОВЕКА, в борьбе против низменного в нем. Он нашел правильную меру и доброму и злому, он дает силу ВЕРЫ в лучшее, что есть в каждом человеке, что возвышает его, помогает ему.
Читая Вашу книгу, я вижу Вас, автора, как Человека прежде всего честного, искреннего, убежденного, страстного. Вижу в Вас бойца, соратника, труженика для других тружеников. Человека близкого по самому значительному, что в нем есть: по духу, по идее, по борьбе. Спасибо Вам!
Подозреваю, что мы с Вами одного поколения. Я не раз смотрел смерти в глаза, ожесточен и закален многими штормами. Душа моя огрубела во многих испытаниях. Говорю это к тому, чтобы показать, что я не настолько уж реактивный для беспочвенного воспламенения по любому поводу. Но это всего лишь такая же искренняя дань, вернее, возврат того, что Вы бескорыстно дали мне. Такое может и должен получить лишь тот, кто сам дает безрасчетно и широко распахнув свое сердце.
Примите же эти слова, идущие от сердца, как дружескую благодарность за сделанное Вами. Хочу пожелать, чтобы жар Вашего большого сердца не остыл на житейских сквозняках. Чтобы не обмельчало и не оскудело оно от щедрых трат.
На юбилейном вечере в связи с моим 80-летием выступил американский писатель Филип Боноски:
«Впервые мы встретились двадцать лет назад в совместных поисках правды. Так же как и теперь, множество людей, одни искренне, другие нет, пытались понять тогда — что такое Советский Союз. Все связанное с Советским Союзом превращалось тогда в предмет спора, воспринималось как пример и доказательство — живет и развивается социализм в Советском Союзе или он уже мертв. Двадцать лет назад капиталисты всего мира, не только Америки, повели развернутое наступление на вашу страну. В наши дни к ним примыкают так называемые критики, заявляющие о своей приверженности к левым кругам. Как и теперь, критики Советского Союза поднимали тогда вопрос о природе советского общества. Было крайне важно, жизненно необходимо найти ответ, не уклоняться от истины, высказать правду так, чтобы ее можно было понять и выразить.
Одним из вопросов, поднятых критиками Советского Союза, был вопрос о природе преступности в этом государстве. Почему именно преступление — почему их не интересовали положительные стороны советской жизни? Как можно узнать правду о социальной системе, изучая ее преступность?
Я приехал из страны, терзаемой сомнениями и неуверенностью, скептическим отношением ко всем ценностям, даже к ценностям самой цивилизации. Там проявляется неверие в способность человека к самоусовершенствованию и возможность создания такого социального строя, который формирует поистине нормальных людей, как в социальном, так и в историческом плане, а не нацию растерянных человеческих особей, утративших представление о различии между хорошим и плохим, нормальным и ненормальным, преступным и честным. Каких преступников порождает общество? В этом ключ к пониманию этого общества. Поэтому свои поиски я начал как будто с самого неподходящего — с негативной области жизни. Если диалектика социальных сил действует закономерно, думал я, то в преступниках, как это ни парадоксально, я смогу найти доказательство тому, что преступление порождает не социализм, а, напротив, подтверждение тому, что социализм спасает человечество, даже самых слабых людей, от наихудшего, что оно может сделать с собою.
Я посетил несколько колоний, разговаривал с заключенными, но, честно говоря, только после встречи с Григорием Медынским я начал вникать в суть и значение этой проблемы. Медынский тоже изучал преступность, и его книга «Честь» посвящена проблемам, порожденным этим явлением. Сотни преступников и бывших правонарушителей считают его своим другом и заступником. Из одного письма, присланного ему одним из таких правонарушителей, я получил совершенно и вполне исчерпывающий ответ на этот интересующий меня вопрос.
Этот преступник писал:
«Я заключенный, был вором, но когда я думаю о прошлом, мне кажется, что я обокрал самого себя, обокрал свою собственную жизнь!»
Хотел ли он сказать, что дни, проведенные в заключении, оказались потерянными для жизни, состоящей из еды, сна, животного существования? Нет, нисколько. Сознательно или бессознательно он считал, что жизнь, которую он обокрал, это жизнь его страны, он понял, что жизнь проходит мимо него, а он остается один, с пустыми руками у разбитого корыта, что в лучшем случае какая-нибудь сердобольная женщина захочет подать ему милостыню. Но разве это жизнь? Он понял, наконец, что обокрал самого себя.
Медынский помог мне разобраться во всем этом, и я благодарен ему.
В моей стране грань между преступным и честным человеком стерта. Нередко те, кто находится за решеткой, менее повинны, чем те, кто бросает их туда.
В вашей стране преступник — это человек, который заблудился, оступился в темноте, в конце концов он приходит к пониманию, что обкрадывать других — значит обкрадывать себя.
Для каждого из нас самое страшное из всех возможных на земле преступлений — это обворовывать других людей. И сейчас я говорю не только об уголовных преступниках, потому что тот, кто занимается этим, оказывается в полнейшем одиночестве, теряет самое драгоценное, чем может владеть человек на свете, — свою человечность.
Я хочу поблагодарить Григория Медынского и его жену Марию за незабываемую встречу на их даче, где мы пели и разговаривали. Я благодарен также всем тем людям, которые научились уже жить так, что ни у кого — ни у детей, ни у стариков — ничего не крадут, даже улыбку, дружеское рукопожатие, солнечный день»[1].
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
«ТРУДНАЯ КНИГА»
Признаюсь: закончив «Честь», я считал свою миссию выполненной. «Исполнен долг, завещанный от бога мне, грешному». Я готов был с облегчением вздохнуть, но, как и в истории с «Марьей», читатель мне этого не позволил. Пошли письма — потоком, лавиной. Точно открылся какой-то клапан, шлюз: люди тяжких и сложных судеб увидели, что кто-то занялся ими и вообще этими большими и больными вопросами, и стали писать.
Но не только они. В народе обнаружились живые внутренние силы, заинтересованные не только в себе, в своих личных судьбах и интересах, а смотрящие на жизнь глубже и шире и потому задумывающиеся о вопросах преступности в широком общественном плане. Они тоже писали, и тоже обсуждали и рассуждали, и вносили свои соображения и предложения. Это были письма-исповеди, письма-судьбы, размышления, рассуждения на десятки и даже сотни страниц. Не все в них было равноценно, хотя встречались и очень умные и дельные мысли, но, главное, в них была гражданская заинтересованность и встревоженность. Люди думали.
Сначала меня все это оглушило. Я пробовал отвечать, спорить, устанавливать контакты, связи, вмешиваться в судьбы, обращаться в суды, помогать устраивать жизни, но в конце концов стал понимать, что море ложкой не вычерпать.
Но меня беспокоили эти письма, и люди, и жизни, которые за ними стояли, и мысли, и чувства, и боли, которые они в себе несли. Что с ними делать? Нельзя же просто положить на полку или запереть в ящик, и эти письма будут лежать, пока я жив, а потом кто-то выбросит их на свалку. А в них ведь боли и тревоги, живые человеческие боли и тревоги многих людей.
И тогда я понял, что должен вступить в битву в другом, писательском качестве — осмыслить.
Из общего потока обрушившейся на меня лавины я стал отбирать, образно говоря, крупные валуны — наиболее интересные письма, в которых ставились или из которых вытекали наиболее важные проблемы.
Так постепенно складывалась «Трудная книга». Она не была задумана наперед, она вырастала сама собой из обильного, питающего ее жизненного материала. И объем ее сначала был другой, меньший, и заглавие другое («Трудные судьбы»), и характер был другой, эмпирический, и издатель предполагался другой. Но шло время, накапливался материал, осмысливались и заострялись проблемы, менялся характер и пафос книги, и все первоначальное становилось тесным, вплоть до заглавия. И тогда нашлось издательство, а в издательстве — люди, которые поняли эту новую сущность книги, поддержали ее и издали.
Так родилась «Трудная книга», книга о сложностях жизни, о трудностях воспитания и вырастающей отсюда преступности, о проблемах ее понимания и преодоления, о путях формирования человеческой личности и потому, скажу без лишней скромности, вызвавшая большой общественный резонанс, породивший в свою очередь новую книгу, «Пути и поиски», а за нею — завершающую весь этот тяжкий двадцатилетний цикл книгу «Разговор всерьез».
Он тяжкий не только потому, что пришлось преодолеть колоссальное напряжение сил, не только потому, что попутно нужно было решать сложнейшие принципиальные проблемы, философские, идейные, нравственные, но еще и потому, что мне нужно было сохранить и удержать свое внутреннее «я» от буквально «селевого» напора житейской грязи, мрази, подлости и вообще всяческого недобра, необычайно к тому же широкого диапазона, и выработать в себе ко всему этому устойчивый иммунитет.
Одна юная читательница назвала меня «специалистом по преступности». Но если бы она знала, как я исстрадался по чистым и светлым человеческим душам, по счастливым, радостным людям, по «Осанне», которую мне хотелось бы пропеть жизни! Но… молчи, душа, молчи! Не забывай основного завета писателя: «Оставаться самим собой!»