Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 50)
Одним словом, можно идти вперед, воздвигая знамена на вершинах, и можно добивать врага в тылу. Это все нужно — и то и другое, но и в том и в другом случае нужно быть бойцом, искренним и честным, мужественным и знающим дело.
В имеющейся у меня копии стенограммы непосредственно после этого сказано:
«П р е д с е д а т е л ь. Слово имеет В. Д. Захарченко».
Документальности ради приведу это выступление в том виде, в каком оно записано в стенограмме:
«З а х а р ч е н к о. Мне кажется, в бурном потоке своей искренности вы немного оторвались от живой почвы, на которой мы сейчас стоим. Вы читали письма взволнованные и честные, но похожие на исповедь ушибленных жизнью людей. Не забудьте, на исповедь идут люди, у которых есть ущербность в душе. А все, что вы читали здесь, — это письма-исповеди.
Я хочу спросить вас: на кого же мы должны сегодня ориентировать молодежь — на Ромео или на Яго?
М е д ы н с к и й. На Ромео.
З а х а р ч е н к о. На Кошевого или на Стаховича?
М е д ы н с к и й. Конечно, на Кошевого, но не забывать и Яго, и Стаховича.
З а х а р ч е н к о. Мы не забываем, но в большом разговоре, который идет о детской и юношеской литературе, выставлять вперед людей с ущербинкой, отказавшихся от советских норм и правил поведения, как основную фигуру — это глубоко неверно.
М е д ы н с к и й. Но это не так, это неверно! Я не говорю о них как об основной фигуре. Я прошу это застенографировать, что это неверно, потому что на этом может быть построено и дальнейшее обсуждение, и все другие положения.
З а х а р ч е н к о. Мне кажется, в этом разговоре приняты не те масштабы, которые необходимы. Идет разговор о большой литературе — детской и юношеской. Но на этих ущербных письмах строить взволнованную речь, отметая все остальное, — нельзя. Я против этого, хотя абсолютно согласен, что такие люди могут писать дневники и в их жизни все должно быть исправлено. Ведь их не так много, и не на их судьбах надо учить нашу хорошую молодежь. Наша задача не только лечить сотню больных, но, что самое главное, растить миллионы здоровых красивых людей. А если исходить из положений, выдвигаемых Медынским, может получиться извращенная картина. И я говорю: влияние иностранщины, туристов, Ремарка — вот против чего мы должны выходить на битву».
В перерыве ко мне подошел Соболев:
— Григорий Александрович! Дорогой! Что же это вы на меня так навалились?
— На вас? Нет! Что вы, Леонид Сергеевич? На вашу позицию — это да. На точку зрения. Когда мне приписывается, что я, говоря о воспитании на отрицательных образах, проповедую якобы ставку на моральных уродов, я этого не могу принять. Я не мыслю себе, как можно забыть о социалистическом идеале и
Остается добавить, что в июле 1977 года на представительном пленуме правления Союза писателей СССР в том же зале мы обсуждали тот же вопрос о работе с подростками. Выступал и я, вспоминая с той же трибуны о шумных баталиях, происходивших здесь семнадцать лет назад.
Не для сведения счетов я вспоминаю это сегодня, а для того, чтобы показать, что жизнь идет, изменяется и соответственно развивается мысль и что мы доросли до признания того, что трудные дети и даже преступники, которых, по Достоевскому, в народе называли «несчастненькими», признаются предметом художественного и публицистического анализа.
И С. Михалков, который еще в той прошлой дискуссии высказал правильную мысль, что «дети наши сложнее, чем представляют себе иные педагоги и драматурги», теперь в своем очень интересном докладе уделил достойное место и так называемому «трудному детству». И все шло без всякой «вселенской смази», без многозначительных намеков и упреков, по-деловому и серьезно, как и подобает при серьезной теме.
Вопреки всем предсказаниям и предупреждениям прижилась эта тема и в литературе: Аркадий Адамов, Владимир Амлинский, Евгений Богат, Владимир Тендряков, Валентина Елисеева, калужский писатель Иван Синицын, ростовская писательница Мария Костоглодова и другие.
Значит, история все-таки движется.
Продолжала жить своей полнокровной жизнью и «Честь». Была по ней и литературная инсценировка, и радиоспектакль, и жизнь на большой сцене. Заслуженный деятель искусств В. Н. Токарев прочитал ее, лежа в больнице, и тут же приехал ко мне с предложением совместно инсценировать ее для театра. Этот спектакль «Жизнь и преступление Антона Шелестова» шел на сцене Московского театра имени Станиславского на протяжении двенадцати лет, выдержав пятьсот представлений, не говоря уже о многочисленных постановках по всей стране.
О бесконечном потоке писем от бесконечного числа читателей я тоже не говорю, потому что из них выросла «Трудная книга».
МЕЖДУГЛАВИЕ СЕДЬМОЕ
«Уважаемый писатель, здравствуйте!
Быть может, для Вас это будет странно, а поэтому я опишу все же вкратце о себе. Я нахожусь в местах лишения свободы и много, по возможности, читал книг, но такой правдивой, жизненной, да, жизненной книги я не встречал. Кроме того, я Вашу книгу не читал, а случайно поднял с земли два листка: 205 и 206 страницы, когда под конвоем следовал к месту работы по поселку. И эти два листка мне сказали очень многое. Я стал расспрашивать у всех, кто только читает книги, и каждого просил помочь узнать автора этой книги и ее название, а сам уже дал ей название «Жизнь». Через месяц с лишним я узнал, что книга Ваша и название ее «Честь». Узнал немногое и о Вас, а поэтому и прошу Вас, если можно, то пришлите наложенным платежом эту книгу.
Конечно, в письме всего не описать, но скажу прямо, что Ваша книга спасет от погибели много-много и много человеческих жизней. О! Если бы Вы знали, как дорога Ваша книга людям, особенно тем, кто перенес на своих плечах подобное.
Вы можете думать обо мне, что хотите, и я не боюсь этого, но я пишу Вам душою, а не пером, и очень жалею, что не была развита подобная литература намного раньше, и тогда бы очень многие не страдали. Я не говорю о себе и не оправдываюсь, это глупо, и все же вспоминаю свое воспитание в детском доме с горечью и обидой о воспитателях, которым доверяли жизнь детей.
С чистосердечным приветом к Вам».
«Дорогой мой человек! Сегодня встретил я Вашу новую книгу, в которой Вы описываете свои раздумья. Запоем читал ее, прямо на улице, на скамейке сквера.
А пишет это один из тех, кому Вы отвечали когда-то, кому, так же как и Вашему новому крестнику, приходилось мыслить и искать ответ на свой единственный вопрос: «Чего стоишь ты и твоя тревожная жизнь?» Помните, письмо мое было очень жестким и злым, и не к кому-нибудь, а лично к Вам. Многое было тогда скрыто от меня в Вас, много казалось притершимся, профессиональным, стандартным пожеланием нам, находящимся «там», за решеткой, быть мужественными, брать самого себя за волосы и вытаскивать себя из болота, бороться за себя, за человека в себе. Но как я ошибался!
Теперь я должен добиться во что бы то ни стало направления на работу «туда». Я знаю, с чего мне начинать. Нет, это не мимолетный порыв, это мое призвание, моя жизненная цель, наконец, долг сердца.
Еще будучи в заключении, я думал над вопросами, связанными с жизнью людей в тех тяжелых и дальних местах, как-то выделяя из общей массы тех, кто нес в своем сердце хотя какую-нибудь любовь, склонность либо призвание, пусть всего лишь одною искоркой, доставшейся человеку от того колоссального света, которое донесло до всех нас наше земное человечество. И с тех пор это не дает мне покоя.
Вот, собственно, и все, это так неожиданно пришедшее продолжение нашей короткой переписки.
А книгу Вашу я храню, как и Ваше письмо. Доброго Вам здоровья, дорогой мой человек.
«Дорогой товарищ Медынский!
Это избитое, со всех сторон обслюнявленное слово «дорогой» — я употребляю здесь в его чистом, первоначальном значении от всей души.
Я прочитал Вашу «Честь», и Вы вошли в мою жизнь, как близкий друг, как действительно дорогой товарищ, как боец, занимающий соседнюю точку переднего края нашей общей борьбы.
Вы мужественно взяли на свои плечи тему сложную, неимоверно тяжелую. Вы работали над ней, не жалея ни труда, ни времени, ни самых дорогих человеку богатств его интеллекта, опыта, чувств, мыслей. Они выстраданы, выношены, взволнованны и до предела искренни.
Вы не поддались соблазну написать приключенческую, развлекательную или сентиментальную душещипательную повесть из жизни уголовного мира, из жизни «сыщиков», к чему чаще склоняются писатели этой темы. Вы опускались до дна в вонючую клоаку уголовного мира, стремясь понять его силу, его живучесть, степень его влияния на то здоровое, что приносят с собой оступившиеся или бесхарактерные, но не совсем безнадежные.
Вы с терпением и настойчивостью исследователя изучали условия и обстоятельства, порождающие преступников из наших детей. С глубоким проникновением в «тайны» жизни, с сердцем, пылающим как факел, с аналитическим умом и страстью коммуниста, с огромной любовью к людям, с пониманием и сочувствием к их трудностям, к их слабостям — Вы прошли не легкий и не близкий путь. Надо думать, что на этом пути было мало цветов и Вы испытали множество мук и огорчений, которые сопровождают каждую творческую работу.