Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 39)

— Ну что ж? Отодвинул он нашего дядю Степана, какого мы председателем собрания выбирали, и давай голосовать. Семь раз ставил на голосование, — никто руки не поднимает. А под конец… «Кто, говорит, против? Нету? Принято единогласно. Собрание закрыто». И пошел. И дверью хлопнул. Посидели колхозники, помолчали, а потом уборщица и говорит: «Что ж, мужики? Чего без толку сидеть? Светать скоро будет, а мне еще контору подметать. Во насорили-то!»

— Подожди, тетя Шура! — усомнилась Марья. — А не напутала ты чего-нибудь?

— Нет, шелковая ты моя, ничего не напутала. Сказывают теперь, что выгнали того начальника. И правильно, я скажу, что выгнали! Районный человек должен обхождение с людьми иметь. А этот… Нет! Да разве такого барбоса, что на людей бросается, можно держать? Вот так Алексей Калистратович и стал у нас председателем. Только веры у народа в него еще мало… Ты говоришь — хороший. Ему тоже трудно, хорошему-то! Ему все переламывать нужно. Тут тоже геройство требуется. Потому от каждого прохвоста корешки остаются. Им порядок не нужен, на порядке они ничем не попользуются. Вот они и мутят воду. Телега трынь-брынь, колеса курлы-мурлы, а лошади ни туды ни сюды — вот что им требуется.

— А народ? — спросила Марья.

— Народ-то? — в умных глазах тети Шуры блеснула грусть. — Коль на то пошло… Что ж. Прямо скажу. Разобиделся народ! Те по грибы, а мы по ягоды. Соберемся на работу, ну и сядем, обсуживаем, как наш председатель плохо руководит. Ну, а мы, значит, ему помогаем. Пока обсудили — обед. А после обеда и приниматься некогда. Ан день и прошел. Ни дела, ни покоя. Вздохнешь покрепче… А работать-то хочется! Трудиться дюже люблю! Не трудиться — не жить!

— Каковы сами, таковы и сани! — вздохнула Марья. — Вот государство и дожидайся.

Тут только стала ясна ей полная мера вреда, который причиняется «таковским» руководительством. Точно ржа, начинает разъедать души людей обида и неверие, уныние и равнодушие. Появляются «мы» и «они» — злая граница, за которой исчезает правда.

— А люди… — что-то еще хотела сказать тетя Шура, но Марья уже не могла.

— Люди? — вскипела она. — Какие это люди? Хоть в пень колотить да день проводить — разве это люди? Пускай все снегом запорошит, завалит, а в поле не выйду из-за какого-то там обормота, который колеса спьяну растерял! Люди!.. Люди, я считаю, это те, кто в хорошее верит, кто стоит и не отступается. А кто, как курица, перед всякой пакостью сторонится, дорогу освобождает, это… это люди тоже таковские!»

…Не могу не упомянуть попутно и еще один, более крупный барьер, который пришлось преодолеть при решении проблемы руководства. Это — образ председателя колхоза Порхачева, пьяницы и безобразника, против которого восстала и которого сменила на этом посту Марья.

— Ведь он же член партии, — сказали мне. — Его придется и из партии исключать.

— А что из этого?

— Ну все-таки!

— Знаете что?.. — вскипел я. — Как хотите, тогда я ставлю вопрос о книге…

— Да нет! Зачем же? Ну все-таки как-то получше.

— Получше? — давайте искать, как получше. Но от Порхачева я не откажусь.

Когда работа над первой книгой романа, посвященной годам войны, была наполовину закончена, я почувствовал настоятельную потребность проверить себя и еще раз подкрепить жизнью свое представление о том, что я пишу. Я поехал в Краснохолмский район Калининской области, где райком организовал для меня в трех колхозах читки написанных глав романа.

Я никогда не забуду, например, вечера, проведенные в колхозе «Красная Русь». Правление колхоза битком набито народом. Люди сидят на лавках и прямо на полу, от стола до самого порога, и, под аккомпанемент посвистывающей за окном вьюги, в течение трех вечеров подряд слушают повесть о Марье. И не просто слушают: то слышатся всхлипывания женщин, то раздается смех, то реплики: «Правильная женщина!», «Молодец — себя уберегла!».

Это дает уверенность: значит, доходит до сердца человеческого, значит, правильно я рисую свою Марью, люди ее понимают.

А когда я читаю о Порхачеве, вдруг раздается возглас: «Да ведь это же наш Белоусов!» Посыпались рассказы об этом самом Белоусове, тоже едва не погубившем колхоз, и о том, как ему дала бой рядовая колхозница, женщина чистейшей души, Александра Николаевна Коршунова, и как потом сменила Белоусова на посту председателя Прасковья Ивановна Шилова. Именно ей принадлежат слова, являющиеся вершиной духовного роста Марьи: «Государственным нужно быть человеком». В ней, а позднее также в лице П. В. Великановой, М. Е. Копыловой, А. А. Гавриловой, Героя Социалистического Труда А. М. Глашкиной я получил жизненное подтверждение того образа советской женщины, который рисовался моему воображению, и я уверенно стал заканчивать работу над первой книгой романа, как говорится, подводить дом под крышу.

Но еще во время читки в колхозе «Красная Русь» слушатели очень интересовались дальнейшей судьбой героев романа, и прежде всего Марьи.

— А как же Семен-то? Придет он или не придет? — спрашивали женщины.

— Не знаю, — ответил я. — Еще неизвестно.

— Пусть придет! Марья баба хорошая, ее порадовать нужно.

Я согласился с ними, и так мы порешили, что Семен, муж Марьи, благополучно вернется с фронта. Но после этого возник другой вопрос:

— А как же тогда Марье быть? Останется она председателем или уйдет Семена обиходить?

В тот раз мы этот вопрос не решили.

Я писал книгу о подвиге женщины в годы Отечественной войны и о послевоенных годах, честно говоря, не думал. Но через какое-то время в другом колхозе («Победа» Тульской области) при такой же читке, когда уже определилось, что Семен вернулся, был задан тот же вопрос:

— А как же теперь Марья с Семеном жить будет?

— А как по-вашему? — спросил я в свою очередь.

И начались споры, горячие и страстные. В них сказались разные точки зрения, направления и оттенки мыслей, разные нравственные оценки и разная глубина человеческих переживаний. Тогда поднялась девушка, член звена высокого урожая свеклы, и сказала:

— А по-моему, Марья должна остаться председателем и колхоз ее должен стать передовым.

Мысль читателей, мысль народа, перешагнувшего через точку, которую собирался поставить писатель, помогла ему расширить и до конца осмыслить тему.

Кстати, с этим полностью перекликалась статья преждевременно ушедшего из жизни очень тонкого критика А. Н. Макарова по поводу первой части «Марьи», опубликованной в «Новом мире» за 1947 год, — «Заявка на большую тему».

Разработке этой темы и были посвящены вторая и третья части романа. Женщинам, прошедшим сквозь огневую закалку войны, теперь, в послевоенные годы, нужно решать ряд важных и личных, семейных и общественных вопросов. Нужно было расти дальше, нужно было сочетать личное и общественное, отстоять себя и в своем лице достоинство советской женщины, ее способность разрешать большие и хозяйственные, и политические, и нравственные проблемы, вставшие перед страной. По этому пути и пошла Марья.

А Семен?

Уходя на фронт, он оставил жену-хозяйку, хлопотавшую у печки. На том зиждилась жизнь: муж работает — жена дом вяжет.

А теперь? К чему он пришел и что он нашел?

Она, Марья, — общественный деятель, «государственный человек», а он — «Марьин муж», можно сказать, никто. Это он-то, фронтовик и по характеру совсем не простой, а очень даже «суковатый мужик».

И началось: то не так и это не этак, все шло враскос, грозило полным развалом, и вот уже Марья под горячую руку бросает ему: «Не мешай ты мне, Семен! Не мешай!» «Знать, по судьбе нашей борона прошлась», — по-старому, по-крестьянски думает и мучается Семен, но тут на помощь ему приходит новый опыт, нравственный опыт войны.

«В эту войну словно заново рождались люди, рождались сразу и сразу же удивляли всех, кто видел их и знал до этого. Лежали в душе человека пласты, а под ними — скрытые воды. Но вот сдвинулись пласты, и забил ключ, его не закидаешь никакими кирпичами, и человек идет на геройство. Все это видел Семен, сначала удивлялся, а потом и удивляться перестал. Так почему же он удивился этому в Марье? И почему захотелось ему закидать, заглушить забивший в ее душе ключ?»

Одним словом, нужно было искать новые пути жизни и утверждения себя в ней. И Семен выбрал путь хлебороба, вдумчивого, въедливого, борющегося за урожай, за плодовитость земли.

И вот когда я думал и мучился над всем этим, мне вдруг блеснула искра.

В газете было опубликовано постановление правительства о присвоении звания Героя Социалистического Труда колхозникам, добившимся высоких урожаев. Список был большой — кажется, двадцать человек в разных областях и районах страны. Из этого списка мне бросились в глаза два колхоза из одного Богдановичского района Свердловской области. Два Героя в одном районе — еду туда! Иду в редакцию «Правды», предлагаю свои услуги и получаю командировку. Красота!

А на месте оказывается еще лучше: два колхоза с «героями» — совсем рядышком, через небольшой ложок, соседи. Но какие же они разные, эти соседи.

…Рубцов Александр Ильич, из колхоза «Колос». Внешне он совсем другой, чем тот, каким я видел его на газетной фотографии.

Там он был бритый, сухощавый и действительно несколько суровый или, во всяком случае, официальный — с орденом, медалью и только что полученной звездочкой Героя Социалистического Труда. Побрился он тогда, по его словам, по двум причинам: сначала выдавал замуж племянницу и по этому случаю решил примолодиться, а потом получал высокую награду. Теперь все эти неожиданные события прошли, и передо мною — обычный крестьянин, старик с мясистым носом, паутиной морщин, опутавших его лицо, и с небольшой, но окладистой белой бородою.