Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 22)
Она даже создала отцу некий примитивный уют и комфорт, приносила иногда ему «чекушку», распивая, конечно, ее с ним вместе, и для развлечения завела в доме хозяйство — кота, которого звали, как всех котов на Руси, Васькой, и шуструю рыжеватую собачонку с англо-американским прозвищем «Джек». Отношения между этими существами тоже были самые удивительные: когда наступала пора обеда и в щербатую глиняную миску Акулина наливала похлебку, то первым не торопясь, с полным сознанием своего права и достоинства, шел к ней Васька, а Джек сидел в сторонке, от нетерпения хлестая хвостом по полу, но не только не приближался сам к вожделенной миске, но лаял на каждого, кто подходил к ней, даже на Акулину. И только когда кот Васька, насытившись и облизнув усы, с той же важностью отходил в сторону, Джек позволял себе приступить к еде.
Вот как еще, оказывается, могут жить кошка с собакой!
Много позже я узнал об обстоятельствах дальнейшей жизни и гибели моего отца. Об этом написал мне из Калуги Царьков Николай Иванович, тогда подросток, потом машинист, водивший пассажирские поезда, а ныне инвалид второй группы.
«Мы с моим отцом и матерью проживали тогда в деревне Утешеве, — пишет он, — где перед войной вашим отцом Александром Филатычем был куплен дом, вернее, полдома. Вот с тех пор я помню вашего отца, потому что мне, когда отсутствовала Акулина, пришлось ухаживать за ним, утром помочь ему одеться, умыть, вернее, поддержать его возле умывальника, потому что ему трудно было это делать с одной рукой и одной ногой без посторонней помощи.
Потом нужно было поставить самовар и накрутить самокруток из табака для курения, после чего он садился пить чай, а после за чтение книг, которыми были заполнены все шкафы в его спальне.
Помню я рыжую собачку (забыл, как ее звали), верного друга Александра Филатыча. Когда он лежал, она всегда лежала с ним в постели у его ног, а когда вставал, она всюду следовала за ним, а если он сидел, она занимала место у его ног. Хорошая и верная была ему эта собачка, она приносила ему, видимо, не мало радости, и он разговаривал с ней, как с человеком.
Вообще у меня сохранилось до сих пор самое хорошее впечатление об Александре Филатыче. Он сыграл большую роль в формировании моего характера, в воспитании меня, научил любить природу и людей. Он много занимался мною, много рассказывал забавного, иногда читал вслух книги. Все это я помню.
А если описывать последние дни его жизни, то это будет все равно что посыпать солью на незажившую рану, хотя я все помню и сам непосредственно участвовал, когда его вытаскивали из горящего дома, зажженного фашистами. Вернее, он сам выполз в сени, но одежда на нем тлела, лицо и руки были обожжены. Одежду мы тушили снегом, а его отнесли в единственный оставшийся дом во всей деревне. Через два дня его отвезли в деревню Чукаево, где он и умер».
А я, к стыду своему, кроме мимолетных наездов и скудной, в меру своих возможностей, материальной поддержки, не принимал в этом почти никакого участия. Больше того — я считал это исторической закономерностью и неизбежностью, потому что «религия — это опиум народа». Так сказал Маркс. А Ленин перевел это на русский язык — «сивуха». Значит, так и должно быть.
А теперь — о том, что получилось у нас с отцом.
По сути дела это было растянувшееся на годы продолжение наших вечерних бесед у городенской лежанки, только еще более углубленных и обостренных. Письма-диспуты. Аргументация отца была все та же: что «человек греховен и слаб и, предоставленный самому себе, лишившись бога, превращается в зверя», и ограждают его от этого «великие заповеди, оставленные Христом», и «евангельская закваска, действующая в ходе нравственного прогресса».
«Дорогой папа! — отвечал я ему. — Читаю твои письма, и мне вспоминается классическая похвальба крыловских гусей: «Ведь наши предки Рим спасли!» Бедные, неоцененные герои! Они забывают, что спасенный ими славный Рим давно пал под ударами гуннов, и на его развалинах выросла новая культура. Бедные слепцы, живущие счастливыми воспоминаниями и просмотревшие двухтысячелетнюю историю своего собственного падения!
Значение Христа, как и заслуги, допустим, римских гусей, история знает и по-своему ценит. Но носиться с этими заслугами через 2 тысячи лет, в другой обстановке, после полного забвения этого славного источника, — это поистине гусиное бахвальство. Христос велик, его заповеди святы. Хорошо! Но что они сделали, как повлияли на ход жизни? «Евангельская закваска», как ты говоришь, оказалась недействительной и не подняла тесто, именуемое человечеством. Об этом говорят две тысячи лет истории, когда после такого продолжительного действия христианского учения разразилась небывалая в истории человеческая бойня.
Поменьше самообольщения, уважаемый патер, и больше внимания к фактам и к исторической проверке их».
Дальше идут факты — средневековье, инквизиция и вся история папства, когда римский папа был первым помещиком и в вотчине святого Петра работали рабы, только не божьи, а епископские. И так далее.
«В какой же «прелести» нужно быть, как недосягаемо высоко нужно витать за облаками, чтобы не видеть этих фактов и вообще хода истории, и какая логика должна быть, чтобы не учитывать всего этого? Ведь пять веков, если считать от Ренессанса, ведется борьба свободного человеческого духа от пут духовного невежества. А тут вдруг все это забывается и ослабление религии приписывается какой-то кучке, которую в скором времени-де сотрет с лица земли если не божий, то народный гнев».
Это задиристое письмо вызвало со стороны отца самую резкую отповедь, а всю мою историческую аргументацию он назвал придирками, вызванными бессильной злобой.
«Ты просто неспособен доказать свою основную мысль, в бессильной злобе брызжешь слюной. И всю свою концепцию строишь на логически неправильном силлогизме: люди произошли от обезьяны, а потому положим души за други своя».
«Силлогизм? — пишу я в ответ. — Но твой «силлогизм» говорит, что не у меня, а у тебя, милый мой, с логикой не все в порядке. Ведь силлогизм при одной предпосылке невозможен. А попробуем вставить пропущенный член, вторую предпосылку, и тогда силлогизм примет нормальный вид: люди произошли от обезьяны,
Религия и религиозный идеализм ставит в принцип полную свободу воли, вернее — ее независимость от условий среды. Для нас же воля человека — плоть от плоти и кровь от крови этой среды, ну и, конечно, его физической организации. Следовательно, изменяя соответствующим образом среду, условия жизни, мы будем влиять и на направление человеческой воли.
Вы, игнорируя действительность, создаете химеры, миражи, пускаете мыльные пузыри, за которыми гоняются несчастные людишки. Мы, опираясь на факты, на реальную действительность, ищем и устанавливаем правду, иногда, может быть, и горькую, и на этом фундаменте строим свои идеалы, не обманчивые, как ваши, а конкретные, вполне досягаемые и плодотворные. Ведь идеалы тоже не с неба сваливаются, а вырастают из объективных условий жизни. И мало кричать о них и проповедовать, их надо осуществлять. Вам это не под силу, да вы об этом и не думаете, а большевикам не только под силу, но это их прямая, взятая ими на себя задача.
Вас пугает слово «борьба»? Но что же поделаешь? Борьба есть факт, можно сказать, закон жизни, не считаться с которым нельзя. Но если борьба есть закон для человека как биологического существа, то стремление к уничтожению этой борьбы есть закон для него как существа нравственного. А уничтожить его биологическое, звериное, «обезьянье» начало можно лишь уничтожением порождающих и питающих его причин.
В поисках выхода ты выдвигаешь свою «теорию концентров», по которой несколько нравственных и просвещенных личностей с течением времени могут перевоспитать все человечество. Но, милый мой, это же чистейший утопизм типа Фурье и Оуэна, показавший свою полную непригодность к жизни.
Камень, брошенный в воду, дает «концентры», которые постепенно расплываются, ослабевают и, наконец, сливаются с ровной поверхностью болота, где все это происходит. Да и сам камень дает только несколько кругов, а потом идет на дно.
Действие просвещенной личности оказывается намного меньше противодействия темной среды. Чтобы это действие было равно противодействию и, даже более того, чтобы оно было сильнее его и двигало массу, нужно ей, массе,
И прогресс человека заключается в реальном изживании звериного начала, в победе нравственного человека над биологическим. Одним словом, прогресс есть процесс».
«Прогресс есть процесс? Не плохо сказано! — чуть ли не обрадованно ответил на это отец. — При таком взгляде логически непогрешимо утверждать, что закон борьбы действительно может быть смягчен, а в меру времени и устранен работой человека над своим нравственным совершенствованием».