Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 20)
Вообще эта ореховнинская зима оставила у меня самое теплое воспоминание, как время душевного успокоения и вхождения в простую, нормальную, непосредственную жизнь. Но с весны началась чехарда. Уезд стал делиться на районы, и меня, мальчишку, почему-то назначили заведующим районо совсем в другом конце уезда, а осенью снова в Медынь, теперь уже в качестве «начальства», члена Коллегии уездного отдела народного образования, где я заведовал сначала дошкольным, потом внешкольным отделом, ничего не понимая ни в том, ни в другом.
Не знаю, то ли ощущение удручающей бессмыслицы этой чехарды, то ли начавшаяся беременность жены, отягченная граничащей с голодом дороговизной — «Побойся ты бога-то!» — «Теперича бога бояться нечего», — и вообще растущие трудности жизни, то ли элементарное безрассудство молодости и поиски нового, то ли все это, вместе взятое, — так или иначе, когда пришло не то требование, не то предложение откомандировать группу учителей на укрепление только что освобожденного от колчаковщины Урала, мы, не очень задумываясь о будущем, согласились на этот дальний и трудный по тем временам вояж.
Ехали мы целой группой в товарном, так называемом телячьем вагоне, с печкой «буржуйкой» и деревянными нарами, и, зная ее состав, я не думаю, чтобы мы являлись какой-то целительной вакциной, долженствующей оживить обескровленное колчаковским владычеством учительское воинство Урала. Это и подтвердилось, когда через год-полтора разными путями и способами все мы двигались обратно в свои родные калужские края. Одним словом, вся эта спасательная экспедиция оказалась чьей-то ненужной, видимо, затеей.
Ехали мы долго и трудно через поразившие меня паровозные кладбища Московского узла, потом через поврежденный восстанием восемнадцатого года Ярославль и дальше, через заснеженную, примолкшую Россию, через бесчисленные не остановки даже, а стоянки чуть ли не у каждого телеграфного столба, когда можно было — так мы и делали — уйти в соседнюю деревню с высокими, северного облика, избами в поисках хлеба, десятка картошек или бутылки молока, отстать от своего состава, а потом догонять его со следующим, также ползущим, словно черепаха, поездом.
Обо всем этом путешествии я не сказал бы ни слова, если бы в последних своих архивных изысканиях я не обнаружил в путевой тетради того времени следующую сделанную чернильным карандашом запись:
«17 марта 1920 г.
Наше время совершенно неправильно оценивается, как время перехода, замены буржуазной культуры культурой социалистической. Т. е. это правда, но только отчасти. Этот процесс есть только часть другого, более сложного и важного процесса — кризиса христианской культуры. Буржуазная же культура была только переходной ступенью, первой стадией разложения более глубокой, более обоснованной и более древней культуры — культуры христианской. Это разложение начала буржуазия. Она первая провозгласила права человека в области познания мира и в области устройства жизни человека самим человеком. В этом ее громадная заслуга перед человечеством. Но она не довела этого дела замены божеского человеческим до логического и необходимого конца. Она испугалась этого конца, так как освобождение масс от духовных цепей неизбежно влечет за собой и освобождение от экономических и социальных уз. Отсюда начинается перелом в настроении и философии буржуазии. Смелый штурм цитаделей религии ослабевает, и атаковавшие их умы сдаются и даже переходят на сторону противника. Начинается новый период реабилитации, реставрации бога, период богоискательства, смены материалистической и позитивной философии философией идеалистической. И только одно течение мысли в лице критической философии продолжало стоять на правильном пути раскрепощения человечества. Задача нашего времени — уничтожить все следы былого духовного рабства.
Одной из важных проблем в этой области является проблема этической жизни, жизни,
До сих пор между этикой и жизнью было противоречие, которое происходило оттого, что принципам морали приписывалось божественное происхождение. И в области морали, как и во всем остальном, не было единства между принципами и жизнью. И здесь были люди, у которых была развита совесть до невероятных размеров. Жизнь дает нам таких людей, как Достоевский, Толстой, Гаршин, Гоголь. Все эти люди с гипертрофированной совестью, и с этой точки зрения они оценивают весь мир, не задаваясь вопросом о практическом осуществлении этих моральных принципов соответственно с реальными условиями жизни. Новая задача в области этики — согласовать принципы с жизнью, с практической работой».
Обо всем этом, конечно, нужно еще думать и думать, но сейчас для меня важно другое — откуда, как и почему в совершенно неподходящих условиях телячьего вагона родилась эта запись? Но она родилась, она документирована всеми признаками того времени и той обстановки. Так, непосредственно рядом с ней находится простодушная запись, сделанная тем же чернильным карандашом и размашистым почерком Никифоровны о том, как железнодорожное полотно вьется по обрыву между горами, возвышающимися над густыми пихтовыми лесами, как тяжело было нашему паровозу, как он сначала свистел и пыхтел, потом остановился, и весь поезд долго стоял, пока со следующей станции не пришел на подмогу другой паровоз.
Значит, действительно, где-то в пути, по какому-то поводу, в этом телячьем вагоне у меня родились эти совсем не телячьи рассуждения, и я счел нужным их записать Следовательно, процесс мышления продолжался и углублялся все время, идя своим путем, независимо от внешних обстоятельств жизни. Говорю об этом, как о факте, перед которым я сам останавливаюсь с недоумением.
Конечным пунктом назначения для нашей экспедиции был Екатеринбург, теперешний Свердловск. Но так как здесь, видимо, не знали, что делать с неожиданными гостями, то, продержав несколько дней, нас переправили дальше, в город Камышлов. Приехали мы туда, как сейчас, по каким-то капризам памяти, помню, четвертого апреля. По улицам текли грязные ручьи, шла весна. А какая работа для учителей весною, в конце учебного года? Поэтому с нами и здесь долго не возились, не зная, куда нас деть и как пристроить, приправив это довольно прозрачным намеком: «Вы не думайте, что здесь такие уж медвежьи углы». В результате меня направили на внешкольную работу, а там, за неимением, видимо, ничего другого, предложили прочитать несколько лекций по естествознанию на курсах младшего комсостава.
— Ну, вы сами понимаете, — сказали мне, — что сделать из красноармейцев естествоиспытателей вам не удастся. А дать общее развитие… Справитесь?
И в тоне, и во взгляде я заметил что-то означающее сомнение. Но отступать было некуда. А потом — почему бы и не справиться? Общее развитие? А что значит «общее развитие»? Не перегружая подробностями, дать слушателям понимание вещей и метод мышления, заронить в них ту главную, в какой-то мере философскую мысль, из которой вытекает концепция или хотя бы проблема. А проблема по тем временам у меня была одна, все та же — «Человек или божество?» Но об этом много, так много было читано и перечитано, думано и передумано, что бояться здесь нечего. Одним словом, была не была!
А вместо пробных лекций у меня получился целый цикл, охватывающий все узловые вопросы мировоззрения: «Строение мира, жизнь земли, происхождение жизни», «Каменная книга природы — палеонтология», «Дарвин, Тимирязев, борьба за существование, появление человека» и «Человек, как природа, осознающая самое себя». Это было не ликбезовское «Мы не рабы, рабы не мы», а та философия и поэзия познания — как она сложилась к тому времени у меня самого и которую мне хотелось передать моим малограмотным, но, как оказалось, очень благодарным слушателям, будущим младшим командирам Красной Армии. Особенно мне запомнились и помнятся до сих пор одни упорные, пытливые глаза, неотрывно следившие за мной, когда я рассказывал, например, историю открытия новой планеты на основании простых математических вычислений, сделанных молодым математиком Леверье.
«Человеческий гений через сотни миллионов верст, не видя глазом, не слыша ухом, сказал: здесь есть звезда — ищите! Стали искать и нашли. Это была неизвестная до тех пор планета Нептун.
Что значат перед этой истинной человеческой мудростью пророки древности? Замолкни, Моисей, лепечущий свои нелепые сказки! Замолкни, Иисус Навин, приказывающий солнцу остановиться для окончания какой-то битвы! Замолкните все, покушающиеся на стройность и непоколебимость мировых законов! Великое здание мира незыблемо, и не вам, слепцам, на него покушаться! Его можно только изучать, а изучать его может только всесильный человеческий гений, проникающий сильнее светового луча сквозь тьму мирового пространства и постигающий новые истины!»
Это, конечно, из книги, вернее — из рукописи, к тому же доподлинно рукописной рукописи, на восемьдесят с лишком большущих, совсем не стандартных страниц, в которые я мельчайшим почерком втиснул все, что знал сам, к чему пришел сам и что хотел сообщить теперь уже предполагаемым своим читателям. И вот он лежит предо мной, этот пожелтевший и вконец потрепанный документ, хранящий в себе весь пыл моей души, той души, того времени, в ее развитии и становлении. И он мне дорог, несмотря на свой не совсем презентабельный вид. Я сижу и думаю, вспоминаю те неотступные глаза и думаю: а может, мне выпало счастье заронить в те глаза, в ту душу неугасимую искру мысли и поиска. И мне хочется, очень хочется включить весь этот измятый документ в свою итоговую «автобиографию духа», но я понимаю, что этого нельзя, да и не нужно, но от последней, заключительной части я все-таки, пожалуй, не откажусь.