Григорий Голосов – Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе (страница 42)

Российская оппозиция приложила серьезные и в целом продуктивные усилия к тому, чтобы мысль о демократии как способе сменяемости власти закрепилась в общественном сознании. Сейчас эта мысль дремлет, но ее активация в условиях массовых протестов практически неизбежна. Это, на мой взгляд, способно создать ту самую точку, в которой стремление людей к изменениям соединится со стремлением к демократии, а разделяющие это стремление политики получат шанс на успех.

Возможность такого поворота событий облегчается тем обстоятельством, что и для тех политиков, системы взглядов которых отнюдь не фокусируются на демократии (включая сюда тех же националистов и, возможно, левых), сменяемость власти путем выборов может оказаться полезным инструментом, дающим им возможность не только выжить на политическом поле, но и продолжить борьбу за власть. Напомню, что наиболее успешное на данный момент движение за демократию в России, которое в 1991 году привело-таки к смене режима, было идеологически разнородным и включало в себя не только демократическую, но и весьма существенную националистическую составляющую.

Таким образом, если и не в текущих условиях, то после их изменения в легко прогнозируемом направлении массовое движение за демократию в России возможно. Однако мы живем в мире, где движения подобного рода не выдерживают столкновения с репрессивными государственными машинами. В России на слуху пример Беларуси. Но пример Венесуэлы более показателен – в частности, в том отношении, что авторитарное государство способно одержать верх даже в условиях, когда оппозиция пользуется колоссальной поддержкой внутри страны и получает всестороннюю помощь из-за рубежа. К огорчению пропагандистов, долгие годы зарабатывавших на баснях о «цветных революциях», тема во многом исчерпана.

Массовые выступления против режима могут послужить важным обстоятельством, способствующим смене режима, но лишь в контексте более широкого круга событий, охватывающего не только массы, но и правящий класс. Более того, ключевое значение имеет не столько массовость выступлений, сколько готовность власть имущих к поискам компромиссных решений. При такой готовности десятки тысяч протестующих могут добиться успеха там, где без нее потерпели бы поражение миллионы. Другая сторона дела состоит, конечно, в том, что тогда можно было бы и вовсе обойтись без массовых выступлений. Исторический опыт показывает, что революция – не лучшая дорога к демократии. Франция достигла устойчивой демократии через восемьдесят с гаком лет после взятия Бастилии, пережив целую серию диктатур. Кнопка, с помощью которой можно открыть шлагбаум для проезда по менее ухабистой дороге, под рукой не у масс, а у правящего класса.

4.3 Массовое сознание в России

Понятно, что даже если народ не стремится к активной борьбе за демократию, сама идея об отказе от авторитаризма не должна вызывать у него активного противодействия. В массовом сознании должно присутствовать представление о приемлемости демократии, а также о том, что у нее есть какие-то преимущества над авторитаризмом. Это необязательное условие для демократизации. В теории она может быть проведена правящим классом без участия народа, который при этом был бы просто поставлен перед фактом. Однако такое возможно только в обществах, где население совсем уж далеко от политики. В России это не так, и поэтому та или иная оценка состояния массового сознания имеет значение для анализа перспектив смены режима.

4.3.1 Политическая культура

Фразу «каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает» обычно приписывают консервативному (мягко говоря: по оценке одного французского литературоведа, он был «яростный абсолютист и оголтелый теократ») мыслителю Жозефу де Местру, который в 1803–1817 годах служил посланником Сардинии в Петербурге. Де Местру не нравилось в России. И, однако же, осуждать тогдашний российский государственный строй – абсолютную монархию – ему было не с руки. Собственно, именно такой строй он считал идеальным не только для России, но и для Европы. Но тогда надо было объяснить, почему же в России все идет не так? Ответ напрашивался сам собой: потому что русский народ так плох, что хорошая форма правления его не исправит. Напротив, при таком народе даже идеально сконструированный государственный строй испортится.

Считается, что де Местр высказал эту мысль в письме, а не в каком-то из своих опубликованных литературных или теоретических сочинений. Оно и неудивительно: будучи человеком хорошо образованным, де Местр не мог не знать, что в католической традиции преобладал другой подход. Многие ведущие авторитеты, включая, например, Фому Аквинского, признавали, что монархия может переродиться в тиранию (как бы мы сейчас сказали, в режим личной власти) и тогда народ получает такое правительство, которого не заслуживает. Это, в общем-то, довольно очевидно и без отцов церкви. И, однако же, идея о том, что политический режим является зеркальным отражением каких-то качеств подвластного населения, периодически воспроизводится в журналистике и публицистике, часто звучит в современных дебатах о России.

Почему эта идея так живуча? Потому что она, в известных пределах, хорошо согласуется со здравым смыслом. Даже если мы почти ничего не знаем о других странах и народах, мы склонны признавать, что люди разных национальностей различаются между собой. Если различия между «национальными характерами» вполне заметны, то почему бы не предположить, что именно они лежат в основе различий между формами государственного устройства? Некоторые народы, например, заслуживают демократии и поэтому способны к ней, а другие так плохи, что даже если правительство – «единственный европеец», они с неизбежностью соскальзывают в пучину тирании. Многие из публицистов, придерживающихся такого взгляда, не считают нужным его рационально обосновывать. У них есть, так сказать, эмоционально мотивированная ясность по этому поводу.

Сейчас я бы хотел отвлечься как от подобной публицистической аргументации, так и от более наукообразных рассуждений, обосновывающих тезис о политической ущербности народов России и их врожденной склонности к автократии, «имперству» и т. д. с помощью исторических экскурсов. В большинстве стран мира до конца прошлого столетия существовали режимы, более или менее далекие от демократии, да и империя – отнюдь не российское изобретение. Хотя с помощью исторических примеров можно, как известно, доказать что угодно, именно тезис де Местра проявляет особую сопротивляемость к такому способу доказательства.

Однако в социальных науках вообще и в политической науке в частности есть исследовательское направление, которое с самого начала ставило перед собой задачу установить связь причинно-следственного характера (как выражаются ученые, каузальную связь) между «национальным характером» и политическим режимом. Понятно, что словосочетание «национальный характер» – из обыденного лексикона, для науки не подходит. В современных социальных науках принято обозначать национальные особенности отношения людей к политике с помощью понятия «политическая культура».

Первые исследователи взаимосвязи между политической культурой и режимом не мудрствовали лукаво и просто выводили «национальный характер» из географии и/или религии. Есть евроатлантическая культура, есть восточноазиатская, есть исламская. Сегодня невольными (в силу преимущественно слабого знакомства с историей вопроса) продолжателями этой традиции в России служат, с одной стороны, некоторые оппозиционные публицисты, а с другой стороны – Александр Дугин и другие «геополитики». Некоторые мыслители, принадлежащие к первой категории, доходят до того, что выводят агрессивность российского режима непосредственно из творчества Александра Пушкина, Федора Достоевского или Иосифа Бродского.

По этому поводу ограничусь притчей. Однажды Прокоп пошел в магазин и украл там булку с изюмом. Этому можно дать несколько объяснений. Социальное: был очень голоден и без денег. Психологическое: клептоман. Культурологическое: с детства начитался русской литературы. Каждое из этих объяснений, включая третье, может быть истинным. Почему нет? Рассудил, что не тварь дрожащая, а право имеет, вот и украл булку.

Проблема в том, что если между причинами, выделенными в первых двух объяснениях, и кражей булки как следствием, можно установить довольно прямые, пусть и не абсолютно однозначные, причинно-следственные связи, то от культурологического объяснения можно прийти к чему угодно: мог украсть булку, или дать пощечину губернатору, или раздать имущество бедным и удалиться в монастырь. Простор для фантазии неограниченный. Одна из научных статей, посвященных понятию о политической культуре, называется «причина в поисках следствий». В науке такой заголовок указывает на серьезную проблему. В рассуждательном мире культурологического объяснения нет. Поскольку любая причинно-следственная связь возможна, а обосновать ни одну нельзя, то можно выдумать любую, и это будет выглядеть убедительно на невзыскательный взгляд.

Однако уже в конце 50-х – начале 60-х годов появились научные труды, в которых особенности национальных политических культур не просто постулировались на основе субъективных представлений авторов, а выводились из данных, полученных с помощью стандартной научной методологии.