Григорий Голосов – Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе (страница 43)

Только естественно, что такой методологией стал анализ данных опросов общественного мнения. Ведь если политическая культура действительно существует, то она должна прямо отражаться в массовом сознании, и наилучший способ узнать ее характеристики – спросить у самих людей. Так и сделали американские ученые, по праву считающиеся пионерами этого научного направления, – Габриэль Алмонд (иногда пишут «Олмонд») и Сидней Верба – в своей книге «Гражданская культура. Политические установки и демократия в пяти странах» [1963]. Опросив большое количество людей в пяти странах мира с помощью самых современных на тот момент методик, они выяснили, что массовые представления о политике в двух из этих стран (США и Великобритании) заметно отличались от того, что наблюдалось в трех других (Германии, Италии и Мексике). В англоязычном мире, констатировали Алмонд и Верба, существует «гражданская культура», способствующая демократическому развитию, а в других странах ее нет, и поэтому перспективы демократии – довольно блеклые.

Конечно, такая оценка перспектив демократии в Германии и Италии (да, в общем-то, и в Мексике) ныне способна вызвать некоторое недоумение. Однако с научной точки зрения несостоятельность прогноза свидетельствует о каких-то теоретических недоработках. Сегодня, по прошествии шестидесяти лет, нам хорошо известно, в чем эти недоработки состояли. Главная из них была связана с допущением о том, что политическая культура устойчива и не зависит от политического режима, будучи укорененной в каких-то фундаментальных характеристиках национального религиозного, хозяйственного или даже семейного уклада.

Действительно, если политическая культура неустойчива, то есть если фиксирующие ее опросные данные существенно меняются с течением времени в пределах одной страны, то она не может объяснять политический режим, потому что режимы довольно стабильны. Но сегодня мы точно знаем, что она неустойчива. Во всех странах мира, где подобные исследования проводились в течение многих лет, массовые представления о политике оказались подверженными весьма значительным колебаниям, причем это касалось именно тех параметров, которые для Алмонда и Вербы были важными, – объема усваиваемой гражданами политической информации (то есть политической заинтересованности), доверия к правительству, веры в политические институты и в возможность оказывать на них влияние, гордости за собственную страну и пр.

Чем же объясняются эти колебания? Сегодня нам известен ответ и на этот вопрос. Они определяются, во-первых, национальным политическим контекстом и, во-вторых, доступностью политической информации и ее характером. Если Алмонд и Верба (а также их предшественники, занимавшиеся изучением выборов) и установили что-то с весьма высокой степенью достоверности, так это то, что люди вообще-то не очень интересуются политикой. У них, как правило, другие приоритеты. Но если политика начинает непосредственно влиять на их жизнь, то интерес возрастает. Бурная политическая динамика способствует не только интересу к политике, но и формированию взглядов и даже убеждений, которые эту динамику отражают. Для формирования того и другого люди, если они не занимаются политикой профессионально и, стало быть, не имеют непосредственного опыта в этой сфере, должны откуда-то получать информацию.

Естественно, эту информацию предоставляют в основном СМИ. В условиях демократии в СМИ представлены различные политические позиции, разделяемые политическими игроками – правящими и оппозиционными партиями. Поэтому опросы общественного мнения показывают, что некоторые граждане поддерживают правительство, а другие – оппозицию. Если же политическая информация поступает только из одного источника, от правительства, то эта модель искажается. В условиях авторитаризма поддержка правительства становится единственной позицией, доступной значительному большинству граждан.

Конечно, на это можно возразить, что при желании кто угодно может прорвать монополию властей и в изобилии получать информацию с противоположной стороны. Доступ к интернету есть почти у каждого. Но ключевое условие здесь – «при желании». Именно потому, что политика обычно находится на периферии массового сознания, такого желания, как правило, нет. Оно возникает только тогда, когда обыденные обстоятельства жизни в стране ясно показывают населению, что все пошло не так, правительство не справляется. Тогда перемена общественных настроений может произойти очень быстро. Я бы предположил, что в конце 1916 года большинство жителей России держалось монархических взглядов. К лету 1917 года такие взгляды стали маргинальными. Сначала сменился режим, а потом и массовые политические установки. Такова реальная, а не вымышленная каузальность между массовыми политическими представлениями и режимом.

В России этот момент отнюдь не наступил. Отсюда – поддержка правительства, которую фиксируют опросы общественного мнения. Только естественно, что эта поддержка распространяется и на внешнеполитические действия руководства. Иногда говорят, что, отвечая на вопросы полстеров, российские граждане всего лишь проявляют лояльность. Мне эта формулировка представляется преувеличенной.

Думаю, граждане в довольно значительной массе реально поддерживают то, что им предлагают считать «специальной военной операцией». Они верят, что «СВО» обеспечивает им безопасность, спасает жителей Донбасса от «украинских зверств», повышает авторитет России и далее по списку. А как иначе? Именно это им объясняют пропагандисты, говорящие от имени власти, которой люди по-прежнему доверяют. За пределами этого большинства остаются с одной стороны те, кто давно уже не поддерживает режим ни в каких его начинаниях, и таких немало, а с другой – те, кто стоит за полное уничтожение Украины, как это свойственно, например, сторонникам Игоря Гиркина-Стрелкова. Но это – ничтожное меньшинство, и его отношение к режиму тоже отнюдь не однозначно.

Многих в России и за ее пределами— и вполне обоснованно – удручает то обстоятельство, что наши сограждане поддерживают недостойное правительство. Но, по правде сказать, трудно было бы ожидать иного. Любому человеку известно, что государства иногда вступают в вооруженные конфликты. Это, с точки зрения массового сознания, нормально. Некоторые публицисты, ныне посыпающие себе голову пеплом по поводу событий в Украине, в течение многих лет игнорировали российское вмешательство в Сирии, сопровождавшееся колоссальным количеством жертв среди мирного населения. Украина нам ближе, чем Сирия? Несомненно. Но тогда признайте, что проблема не в спецоперации как таковой, а лишь в том, против кого ее можно вести, а против кого нельзя. Российского обывателя, по крайней мере, не обвинишь в такой сомнительной избирательности.

Нет никаких оснований полагать, что российское массовое сознание существенно отличается от типа массовых настроений, господствовавших в других странах, которые становились заложницами агрессивных авторитарных режимов, – например, Германии в 1930-х. Массовое сознание в нашей стране деформировано десятилетиями авторитаризма, но подобные деформации поддаются исправлению, и это дает почву для оптимизма.

Однако закончить хотелось бы совсем уж крамольной для российской оппозиционной публицистики мыслью, навеянной классиками изучения политической культуры. Ключевыми характеристиками «гражданской культуры» Алмонд и Верба считали высокий уровень доверия к правительству и отказ от насильственных методов борьбы против него. Эпизодически, в условиях глубоких и всесторонних кризисов, многие страны переживали периоды, когда доверие к правительствам снижалось до нуля, а люди массами выходили на улицы с оружием в руках. Иногда это было к лучшему.

Однако длительными такие периоды быть не могут, потому что тогда это уже не национально-государственное состояние, а несостоявшееся государство вроде современного Йемена. Несостоявшееся государство, растянувшееся по всему северу гигантского континента и нашпигованное ядерным оружием, стало бы кошмаром для всего человечества. Но если мы хотим, чтобы Россия пришла к нормальной национальной государственности, то желание ее населения доверять своему правительству, идентифицировать себя с собственным государством не должно рассматриваться как врожденная болезнь. Это – ресурс, который когда-нибудь будет востребован для строительства новой России.

4.3.2 Российское массовое сознание в сравнительной перспективе

Мысль о том, что русские по своей природе жаждут тиранической власти, не способны мыслить себя вне авторитарного государства, да и вообще рабы по природе, можно проводить прямолинейно, а можно – утонченно (например, с помощью теории о «советском человеке», исповедуемой некоторыми социологами-полстерами), но вывод всегда один: почва российского массового сознания слишком скудна, чтобы воспринять идею демократии во всем ее великолепии. Всходы если и будут, то нескоро. Дойдя до этого пункта, обычно вворачивают навязшую на зубах библейскую метафору с Моисеем, сорок лет водившим свой народ по пустыне. При этом забывают, что сомнительные качества навигатора вызвали у его людей такое недовольство Моисеем, что они в массе начали поклоняться золотому тельцу.