Григорий Голосов – Политические режимы и трансформации: Россия в сравнительной перспективе (страница 41)

Парламентские выборы проходили по пропорциональной системе. Партии, получившей более 50 % голосов, автоматически отводилось 161 место из 214, а остальные места делила между собой «оппозиция». Особой нужды в такой страховке не было: система фальсификаций и административной мобилизации избирателей была отработана так, что в 2009 году ДКО получило 84,6 % голосов. Норма о 161 обязательном месте служила, скорее, гарантией представительства других партий. Это было важно для создания видимости демократии.

Обычная динамика процессов распада электоральных авторитарных режимов в том и состоит, что население от пассивной поддержки режима внезапно переходит к его активному неприятию. Понятно, что эта динамика наблюдается лишь тогда, когда терпение населения исчерпывается, однако уловить этот момент чрезвычайно трудно. Как я уже отметил, в России он еще не наступил. Из международного опыта известно, что непосредственным толчком к этой динамике могут послужить довольно незначительные локальные события.

Скажем, в Тунисе это была жестокость полиции. Поводом для волнений послужило самосожжение торговца Мохаммеда Буазизи, который выразил таким экстремальным способом свой протест против оскорблений, нанесенных ему полицейскими. В декабре 2010 года в Тунисе начались волнения, которые тунисская армия сначала подавляла (хотя и не очень охотно), а потом перестала подавлять. Бен Али бежал в Саудовскую Аравию, прихватив с собой семью и полторы тонны золота. В отличие от египетских коллег, тунисские генералы не стали формировать правящий военный совет. Было сформировано временное правительство с участием оппозиции. Вскоре после этого парламент и ДКО были распущены, а временное правительство (из которого вскоре вышли основные представители бывшего режима) занялось подготовкой к выборам. К этим выборам была допущена партия – преемница ДКО, но она получила 3,2 % голосов. Партия существует и по сей день. На недавних парламентских выборах, в 2019 году, она получила 6,6 % голосов.

Волнения 2022–2023 годов в Иране не привели к смене режима, но они носили довольно массовый и явно угрожающий для режима характер. Толчком к ним стало опять-таки полицейское насилие по отношению к девушке, которая, по мнению местной полиции нравов, была одета не по канонам ислама. Я бы не стал, однако, преувеличивать значение того обстоятельства, что в обоих случаях ключевую роль сыграли неправомерные, по оценке участников выступлений, действия государственных репрессивных структур. Тут важен более глубокий уровень мотивации. Зададимся вопросом о том, какой целью руководствовались люди, в разные времена и в разных странах выходившие на улицу. Они боролись за демократию? В некоторых случаях возглавлявшие движение политики действительно рассматривали установление демократии как конечную цель движения и располагали достаточным влиянием на массы, чтобы формула о демократизации оказалась у всех на языке. Однако непосредственной целью протестующих была смена власти – даже не режима, а именно власти – как таковая. Они боролись не за демократию, а за то, чтобы у власти оказались другие люди.

Это естественно. Приписывать массовым движениям борьбу за демократию в качестве непосредственной цели неправильно уже по той причине, что демократия сама по себе является не ценностью, а инструментом с довольно узкой областью применения. Традиция, в рамках которой непосредственное участие народа в делах государственного управления рассматривается как самоценная активность, ведущая к улучшению нравов и человеческой природы, – не демократическая, а республиканская, и эта традиция вполне совместима с отказом от либеральной демократии как формы правления. Однако сегодня республиканский идеал не может быть массовым. К худу или к добру, современные люди менее всего заботятся о создании общественного устройства, которое позволило бы им самим стать лучше. Они заботятся о создании более удобной для себя среды обитания.

Скажем, протесты по поводу плохого состояния окружающей среды – обычное дело в городах Китая. Часто они заканчиваются ничем, но иногда оказываются результативными. Более того, в отличие от России, в Китае протестная активность не ограничивается городами. Широкую известность заслужила история, случившаяся еще в декабре 2011 года в деревне Вукан на юге Китая. Там крестьяне протестовали по поводу, который могут понять многие россияне: власти приняли решение о продаже земли девелоперам, не позаботившись о компенсациях местным жителям. Разозленные крестьяне не просто митинговали, а атаковали с камнями и палками полицейский участок и несколько публичных зданий. В ответ власти тоже применили насилие. Но в итоге дело кончилось не просто миром, а даже, можно сказать, к взаимному удовлетворению сторон. Девелоперам пришлось умерить аппетиты.

Подобные протесты происходят в Китае постоянно, и их число растет. По скромным оценкам, в 2005–2010 годах число протестных акций в Китае в годовом исчислении выросло с 87 000 году до 180 000. Китайские власти это терпят, но при одном условии: без политики! А в Китае эта фраза имеет очень простой смысл: не против власти Коммунистической партии Китая. Участники китайских протестов понимают это очень отчетливо. Даже кидаясь камнями в Вукане, они выступали – по их собственным словам – не против власти КПК, а в защиту «доброго» партийного чиновника от «злых». Старая добрая крестьянская традиция. Но и без всяких традиций ясно: при другом подходе слезоточивым газом не ограничилось бы. Такие вещи в Китае караются смертью, на месте или по приговору суда.

Причины, по которым китайские власти терпят «неполитические» протестные акции, вполне понятны. Вреда от них по большому счету мало. В той мере, в какой господство КПК остается незыблемым, они даже помогают властям. Во-первых – элементарно, – они позволяют «сбросить пар» в точках социального напряжения. Во-вторых, в условиях, когда обратная связь между населением и властями нарушена (а при тираническом режиме это неизбежно), они выполняют полезную информационную функцию, сообщая властям о настроениях подданных. В-третьих – и это важно уже не только для выживания, но и для рутинной деятельности КПК, – они позволяют идентифицировать чиновников, которые слишком далеко заходят в своей алчности. Власти Китая борются с коррупцией постоянно, причем с невиданной по российским меркам эффективностью. Дополнительная информация, поступающая в весьма убедительной форме, не мешает.

Связь между сменой власти и сменой режима не является очевидной для массового сознания, и дело тут не в ограниченности обывателей, а в том, что на коротких дистанциях такой связи и правда нет. Традиционные политические режимы (вроде китайской монархии) веками переживали натиск крестьянских восстаний, время от времени успешных, за счет того, что меняли плохих монархов на хороших. Сегодня вероятность совпадения смены власти со сменой режима выше, однако будет ли идущий на смену автократии режим демократическим – это отдельный и далеко не предрешенный вопрос.

Массовое движение против власти может принять такое направление, которое будет благоприятным не для демократизации, а для перехода к иной форме авторитаризма. Скажем, в Египте раскол движения, приведшего к падению режима Хосни Мубарака, значительно облегчил путь к установлению военного режима, стремительно эволюционировавшего в направлении персоналистской диктатуры. Многочисленны и примеры другой траектории, при которой непосредственным итогом массовых выступлений было установление партийных режимов. Действительно, в процессе борьбы партия может организационно окрепнуть, сформировать идеологию и внедрить ее в массы, а это и есть ключевые предпосылки к созданию партийного режима.

Сегодня есть сильный соблазн предположить, что такое массовое движение было бы по преимуществу националистическим, а значит, и установленный им режим носил бы крайне правый, фашистский характер. Однако такое предположение обманчиво. Дело не в том, что радикальное крыло российских националистов властям удалось закатать в асфальт систематическими репрессиями, а те националисты, которые остаются на поверхности в качестве «военных блогеров», ни к чему подобному не способны ввиду трусости и готовности обслуживать нынешнюю власть за крохи со стола настоящих хозяев жизни. При резком повороте событий настоящие буйные нашлись бы: одни всплыли бы из забвения, а другие сменили бы вехи, почуяв новую выгоду.

Дело в элементарной логике. Массовое националистическое движение в современной России возможно лишь как движение за продолжение – любой ценой и любыми средствами – наступления на Украину. А поскольку власти и сами не отказываются от такой цели, то на данный момент эта повестка дня почти пуста, сводится к жалобам на некомпетентность военного руководства и к просьбам его сменить, обращенным к Путину. Судя по всему, изменить ситуацию может лишь признанное, очевидное военное поражение в сочетании с падением уровня жизни. Однако если это произойдет, то требовать продолжения банкета будут немногие. На первый план выйдет вопрос об ответственности за провал, то есть о смене власти.