Григорий Федосеев – Тропою испытаний (страница 6)
Хозяйством нашего маленького отряда, включая и общее продовольствие, ведал Василий Николаевич Мищенко, человек расчётливый и предусмотрительный.
Одиннадцатый год он ездит со мною в тайгу, и всегда перед отъездом у нас происходят легкие размолвки по поводу закупок. Он выпрашивает у меня деньги:
– Надо бы кисленьких конфеток купить. Ну и банку томату, – говорит он, и на лице его полное безразличие, будто всё это нужно только мне.
– Вот, бери двести рублей и кончай с покупками, завтра вылетаем.
– Погляжу, должно бы хватить…
– Лишнего только не набирай.
– Сами же после скажете: вот бы фрукту сладкую съел, чего, дескать, не купил? А где я её там возьму? Или ещё хуже: не хватит, скажем, перцу или спирту, – бросает он, скрываясь за дверью.
Часа через два он снова возле меня.
– Опять за деньгами?
– Табачок нашёл «Золотое руно», взять бы хоть пачку. В тайге после чая приятно им побаловаться. И опять же сливы пришли в магазин, как не купить?
Я знаю, что у него давно закуплены и кислые конфеты, и «Золотое руно», и сливы, и что деньги ему нужны на другие покупки, о которых он ни за что не проговорится. Любит Василий Николаевич чем-нибудь неожиданно порадовать в тайге, вот и прячет по своим поткам, как крот, банки, свёртки.
Последний перед отъездом день прошёл в необыкновенной суматохе. Нужно было написать письма, послать телеграммы. Главный бухгалтер Малиновский положил на стол три толстые пачки финансовых отчётов и не отходит, боясь, что я уеду и документы останутся не подписанными. Наконец, всё готово к вылету.
Прощай, город! Прощайте, друзья, уют, застольные беседы! За незримою чертой, перейти которую мы так стремимся, нас ждёт иная жизнь. Там нет телефонов, справочных бюро, зонтиков, калош, гриппа, сквозняков; обед будет без скатерти, а вместо вилки – пальцы. Там нам никто не укажет путь и всё придётся делать самим: чинить штаны, ботинки, печь лепёшки, чистить кастрюли, стирать бельё. Нас ждут суровые испытания. И плохо тому, кто ослаб в борьбе или не верит в свои силы. Природа к таким беспощадна!
Рано утром мы прибыли на аэродром.
Самолёт загружен. Бойка и Кучум уже заняли место и с нетерпением ждут отлёта. На лицах провожающих – нескрываемая зависть, а в мыслях – тревога за нашу судьбу. Мы жмём протянутые руки, выслушиваем добрые пожелания и, наконец, расстаёмся.
Самолёт летит со скоростью трёхсот километров в час. Под нами проплывает Зейская долина. Постепенно надвигается, делаясь всё более величественным, Становой.
Вскоре в пустынной дали предгорья показалась одинокая струйка дыма на берегу широкой реки. Самолёт, теряя скорость, снизился, обошёл ледяную площадку кругом, смело приземлился.
На косе стояла палатка проводников, лениво догорал костёр, но ни хозяев, ни оленей не было. Мы разгрузили машину, распрощались с экипажем и стали устраивать себе жильё.
2
Встреча с проводником
Палатка готова, а проводников всё нет. Неожиданно из тайги на косу выскочила белая собачонка. Увидев нас, она в недоуменье остановилась. К ней тотчас бросился Кучум. Ощетинившись, собаки стали обнюхивать друг друга, видимо, пытаясь угадать, кто откуда и куда идёт, сытый или голодный, у зверя был или бродячий. Заглядывали друг другу в глаза, определяя силу противника и характер. При таких встречах, несомненно, собаки что-то узнают друг о друге, в случае необходимости затевают драку. У Кучума с белой собачкой, по-видимому, не возникло спорных вопросов, они мирно разошлись.
Следом за собачонкой появился и человек. Он молча прошёл мимо нас к своей палатке, снял с плеча длинную бердану, стряхнул с дохи снег. Затем достал из-за пазухи лепёшку, разломил её на несколько кусков и бросил белой собаке.
– Она из оленьего стада Ироканского колхоза – видно зверя гоняла, далеко ушла, торопится обратно, – сказал он и, откашлявшись, уверенной походкой направился к нам. – Здравствуйте… Я думал, напрасно мы тут живём – так долго вы не приезжали.
Это был Улукиткан, наш проводник из эвенкийского колхоза «Ударник».
Он стоял перед нами, старый, маленький, какой-то весь открытый, готовый к услугам. Его тёмно-серые глаза, прятавшиеся за узкими разрезами век и, вероятно, видевшие много за долгие годы жизни, теплились добротой.
Что-то подкупающее было в его манере держаться перед незнакомыми людьми и в том невозмутимом спокойствии, с каким он нас встретил. От него веяло мудростью долгой и нелегко прожитой жизни, глубокой стариной, тёмными таёжными лесами.
Улукиткан был одет в старенькую, изрядно поношенную доху, задубевшую от ветра, снега и костров. На голове у него копной лежала шапка-ушанка, сшитая из кабарожьих лап. На ногах – старенькие, полуизношенные унты со свежими заплатками. Поверх дошки через плечо висела на тонком ремешке кожаная сумочка с патронами и привязанным к ней старинным кресалом.
В глухих таёжных местах ещё есть старики, которые в прошлом, до революции, испытали много бедствий, голод и нищету и научились безропотно переносить невзгоды. В своей памяти они хранят многое, что не записано ни в какой истории. В них живёт необыкновенно чистая, доверчивая любовь к людям, к животным, к природе.
Именно таким и был Улукиткан.
Старость много потрудилась над ним. Она сгорбила ему спину, затянула лицо сеткой морщин, пальцы на руках изувечила подагрой. На его голове оставил следы и медведь, исполосовав когтями затылок. Говорил Улукиткан медленно, надтреснутым голосом, плохо выговаривая русские слова. С первой встречи этот необыкновенный старик подкупил нас своей простотой и доброй улыбкой. Все как-то сразу прониклись к нему уважением.
Мы пригласили его выпить с нами чаю. Войдя в палатку, старик снял дошку, бережно сложил её вдвое и, усевшись на неё возле печки, стал отогревать руки.
– Пошто так задержались? – спросил он с явным беспокойством.
– Погоды долго не было лётной, да и хлопот много… Раньше не могли никак.
– Плохо. Снег размяк, вода пойдёт поверх льда, как ехать будем?
– А вы один? – спросил я его, пока Василий Николаевич разливал по кружкам чай.
– Товарищ есть. Николай Лиханов. Он оленей пошёл смотреть, скоро придёт. Тоже старик. Мы с ним постоянно вместе тайга ходим.
– Как старик? – удивился я. – Мы же просили Колесова, вашего председателя, выделить тебе в помощь молодого парня. Не нашлось, что ли?
– Колхоз люди много, однако молодой теперь все учёный стал, по книге тайгу учит, а оленью узду не умеет сделать, след зверя теряет… Зато клуб дорога хорошо знает! – ответил сердито Улукиткан.
– Вам, старикам, ведь тяжело будет работать, – возразил я.
– Ничего, нам привычно, да я и не хвораю никогда. Когда время придёт – сразу эскери[3] заберёт. А Николай в тайге лучше молодого.
– Ну хорошо, увидим. А почему у тебя эвенкийское имя, а у Лиханова русское? – продолжал я разговор.
– У него мать была русская, она ему своё имя давала.
За палаткой послышались шаги, кто-то постучал, сбивая с ног снег, кашлянул и ввалился внутрь.
– Шибко много людей стало у нас на косе… Здравствуйте! – сказал он, снимая шапку.
– Проходите, садитесь, – предложил Василий Николаевич, освобождая место.
Это был высокий, крепкий старик, на вид лет пятидесяти, с плоским, скуластым, почти круглым лицом, одетый по-эвенкийски: в дошку, лосёвые штаны и лапчатые унты. Тугая и дочерна смуглая кожа только на лбу у него была пересечена морщинами. Толстые, вывернутые наружу губы были опушены мелкой седой порослью. Жиденькая бородёнка из считанных волос в беспорядке торчала по краешку подбородка. Лицо простое, добродушное, на нём, как в зеркале, отражался покладистый характер старика.
Это и был Николай Фёдорович Лиханов, наш второй проводник. Его чёрные глаза, подвижные, как ртуть, в одно мгновение осмотрели нас всех. Он поздоровался со всеми за руку и тоже уселся возле печки.
– Куда кочевать будем? – спросил Лиханов.
– В верховье Маи.
– Не поздно, как думаешь? Худой время: наледь скоро должна пойти. Оленям худо будет тащить груженые нарты по воде. Шибко запоздал, боязно трогаться – как бы не пропал где.
– Мы должны ехать, – твёрдо сказал я. – Если не пробьёмся на нартах, бросим часть груза в лабазе и уйдём вьючно. Если вообще на оленях уже не пройти, уйдём с котомками на лыжах. Знаем, что не время сейчас путешествовать, но что делать… Надо.
– Ничего, помаленьку доедем, – вмешался в разговор Улукиткав. – Олени свежие, люди мало-мало здоровые. Если наледей бояться, то от пурги помирать надо…
Гости засиделись до полночи. Нас интересовало всё в этом загадочном крае: какой лес, доступны ли летом реки для брода, есть ли в горах звери, где лежат проходы? Старики отвечали охотно. Выяснилось, что март у местных жителей считается месяцем больших снегопадов, частых буранов и затяжных наледей, покрывающих в это время русла рек. Но проводников больше всего беспокоил Джугдырский хребет: трудно будет с гружёными нартами подняться на него из-за глубокого снега.
Кое-что мы узнали от них о Становом хребте, который нам придётся посетить после обследования верховьев Маи. Оказывается, в восточной части этого хребта местные эвенки не бывают, и только иногда у подножия гор ненадолго останавливаются пастухи с кочующими стадами колхозных оленей. Скалы, густые стланики сделали горы недоступными для каравана. Охотники при необходимости переваливают через хребет далеко западнее, пользуясь другими проходами. Сам же Улукиткан пересекал восточную часть хребта очень давно, примерно в восьмидесятых годах прошлого столетия, ещё будучи мальчиком, и не помнит, где именно.