Григорий Федосеев – Тропою испытаний (страница 4)
И вот однажды утром, когда, свернув лагерь, должны были двинуться дальше, мы не обнаружили Бойки.
– Куда она делась? Хотел покормить – не нашёл. Не иначе щениться ушла, – беспокоился наш проводник Василий Николаевич, больше всех любивший эту собаку.
Мы кричали, обыскали лес возле лагеря, стреляли, и всё напрасно – собака не появлялась.
– Проголодается – придёт, никуда не денется. Напрасно ты так уж беспокоишься, – уговаривал я не на шутку расстроенного Василия Николаевича.
– Нет, не придёт, зря так думаете. Бойка прячет щенят от нас, она понимает, что мы их оставим… Искать надо, иначе потеряем собаку, – говорил он, всё поглядывая на лес: не появится ли оттуда Бойка.
– Нашли о чём горевать – о собаке! Да зверь её задери! – сердито сказал конюх Прохор, нервно посапывая трубкой.
– Нет у тебя, дедка, и капельки жалости! Что плохого сделала Бойка? – с укором спросил его Василий Николаевич.
– Собака, так она собака и есть, непутёвая тварь. Ехать надо, а ей, вишь, приспичило! – ворчал Прохор, как скрипучая лесина в непогоду.
Дед Прохор конюшил у нас первый год. Он был на загляденье дородный старик, лет шестидесяти пяти. В облике этого человека было что-то первобытное. Матушка тайга вскормила его тяжёлым трудом – в погоне за соболем, на валке леса, на сплаве по порожистым рекам – и к старости он сам стал похож на огромный сутулый пень. И как ни странно, этот человек, проживший свой век в тайге, не любил собак. Кости обглоданной не бросит им, так и норовит дать пинка. Недолюбливали его и собаки. На что у Бойки ласковый характер – она, бывало, и близко к нему не подойдёт, всё косится, как на чужого.
Так мы в тот день и не уехали – решили обшарить всю местность по обе стороны Систиг-Хема.
Тайга, окружавшая лагерь, была завалена валежником, обросла папоротником, дикой смородиной. Что ни дерево – то убежище: тут и чаща и бурелом. Разве можно найти в таком лесу намеренно спрятавшуюся собаку? Мы искали весь день. Бойка безусловно слышала наши голоса и шаги, но ничем не выдавала себя.
Что же делать? Задерживаться дальше нельзя – стоит хорошая для работы солнечная погода – но и бросить собаку в таком положении жестоко. После долгих размышлений всё же решили ехать. А Василий Николаевич остался.
– Без пищи Бойка проживёт несколько дней, она ведь собака, а вот без воды не сможет, тем более со щенками. Непременно выскочит к реке. Я её тут и подкараулю. Или увижу след… – рассуждал Василий Николаевич.
Утром рано мы покинули стоянку.
Мы должны были организовать свой лагерь километров на двадцать ниже устья Чапши, на берегу Систиг-Хема, в углу небольшой поляны, возвышающейся над руслом реки. Здесь нам необходимо было задержаться на несколько дней, чтобы обследовать ближайшие вершины гор. Погода как нельзя лучше благоприятствовала работе, и мы на второй день утром, не дождавшись Василия Николаевича, ушли на хребет.
Нас не покидали мысли о Бойке. Мы втайне считали собаку потерянной: она не бросит щенят, да и не найти ей нас в этой горной тайге, где нет ни конца ни края! Ещё можно допустить, что Бойка вернётся своим следом на Казыр к рыбакам, но при мысли, что с ней щенки, и эта надежда пропадала. Случай был необычный, вызвавший у нас много споров и размышлений. Мы считаем собаку, как и других животных, неразумным существом и многое в её поведении относим за счёт врождённого инстинкта, то есть бессознательного действия. Однако кому, скажем, не приходилось удивляться смышлёности собак в момент поиска зверя, в схватке с медведем, при распутывании ими следов! И тогда невольно хочется верить, что собакой руководят не только инстинкт или рефлекс – вероятно, в природе животных есть что-то ещё, не разгаданное человеком.
Вернувшись через три дня в свой лагерь, мы не нашли там Бойки. Нас встретил Василий Николаевич. Достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы угадать, чем кончились поиски собаки.
– Как вы уехали, Бойка действительно вышла к реке на водопой, – рассказывал он. – И нужно же было мне окликнуть её! Даже не взглянув, исчезла. Одичала, что ли? Я ведь ещё на день задержался там, весь кедровник обшарил – как провалилась! И откуда это несчастье взялось?
– Не печалься, Василий. Придётся другую собаку заводить, – успокаивал я его.
– Да вы что? Неужто бросим её, да ещё со щенками, на голодную смерть? Ведь она же мать! Надо задержаться. Бойка в долгу не останется. Ей-богу, не останется!
Он окинул всех нас беспокойным взглядом и, не получив ответа, прошептал тихо, как бы сам себе:
– Ну что ж, не хотите дожидаться, я останусь один…
Через два дня мы закончили работу на Систиг-Хеме и собирались уйти боковым ущельем на запад, к реке Ут. Теперь уж никто не надеялся, что Бойка придёт к нам. Но Василий Николаевич твёрдо решил идти искать её и догнать нас на реке Ут.
Помню как сейчас последний вечер в лагере. Догорали костры. Шумел ворчливый Систиг-Хем. Люди уже спали. Я вышел из палатки, чтобы перед сном взглянуть на небо: не грозит ли оно непогодой? На утро был назначен поход.
Молчаливо надвигалась ночь. Тёплыми огнями переливалось небо. Засыпал огромный край, не преодолев истомы жаркого дня. Различная ночная живность заполняла сумрак таинственным оживлением. А там, где только что погас румянец зари, народилось тёмное облачко. Оно росло, расползалось, затягивая небо. По лесу вдруг пробежал сдержанный шепоток, пугливо пронеслась неизвестная птица, бесшумно взмахивая в воздухе крыльями.
Вернувшись в палатку, я долго читал, не переставая прислушиваться к неясным звукам надвигающейся непогоды. А ветер нет-нет да и прорвётся, хлестнет по вершинам притихших деревьев. Далеко сквозь тьму затяжно поблескивала молния, бросая на палатку мигающий свет.
Но вот из тайги дохнуло сыростью, перестали кормиться кони, всё на минуту замерло. Одинокий комар пропел последний раз свою песню и упал на разгоревшееся пламя свечи. Я хотел подняться, чтобы застегнуть палатку, как вдруг тёмный свод неба над лагерем разорвался, и молния, разгребая мрак ночи, осветила грозные контуры туч. Гроза чесанула по краю скалы, ухнул, словно в испуге, лес, и холодные капли дождя забарабанили по брезенту. Разразился ливень. Удары грома потрясали горы. Ветер загасил свечу.
До слуха донёсся странный звук, будто кто-то стряхнул с себя влагу. Затем я услышал, как в темноте раздвинулись борта палатки, и этот кто-то медленно приблизился ко мне. Я ощутил на себе тёплое дыхание, и какой-то маленький комочек, холодный и липкий, упал мне на руку.
– Бойка, – шепнул я неуверенно.
По брезенту скользнула молния, на миг осветив собаку.
– Василий, Бойка пришла! Слышишь, Василий? – крикнул я, ища вокруг себя спички.
Удары грома глушили мой голос. Я зажёг свечу, разбудил Василия Николаевича. Собака дрожала от холода и беспрерывно встряхивалась, обдавая нас холодной водяной пылью.
– Мать пришла… На кого же ты, бедняжка, похожа!.. – протянул нараспев Василий Николаевич.
Он повернул к себе Бойку и долго смотрел в её умные глаза, потускневшие от голода и, вероятно, от физических мучений. Не было в них и капельки радости, словно собака забежала на минутку к чужим спастись от дождя. Она была страшно худая и измученная. На её впалых боках торчала клочьями старая шерсть. И даже хвост, прежде лежавший упругим крючком на крестце, теперь выпрямился и свалился набок обрубком, а спина, как бы отяжелев, осела.
Бойка вырывалась из рук Василия Николаевича и беспокойно косила глаза на мою постель. Я вспомнил о холодном комочке и стал шарить руками у изголовья.
– Василий, да ведь она и щенка принесла! Посмотри, живой! – сказал я, показывая ему крошечного заморыша, мокрого и дрожащего от холода.
У того вдруг сомкнулись брови, глаза скользнули по соскам собаки. Он повернул голову Бойки к себе и испытующе посмотрел ей в глаза.
– А куда же ты остальных девала? Что сделала с ними? – строго спросил он.
– Ладно, Василий, ничего она тебе не скажет. Вероятно, пропали от истощения. Скорее корми её, да надо спасать щенка.
Из палаток прибежали люди. Все были удивлены. Они ласкали Бойку и с любопытством рассматривали щенка, подававшего слабые признаки жизни. Он изредка издавал глухой, еле уловимый хрип. Тогда Бойка настораживала уши и смотрела на чёрный беспомощный комочек, лежавший на постели. Сколько материнского чувства было в её внимательном взгляде! Как много она могла бы рассказать о том, что оставалось для нас загадочным в её поступках! По каким признакам отобрала этого чёрного, с белыми бровями, белой грудкой и в крапчатых носках на передних ножках?.. Куда, действительно, она девала остальных щенят?.. Одно мы знали наверняка: её преданность людям заставила бросить остальных детёнышей и искать нас.
Утром я проснулся рано. В палатке был полумрак. На войлочной подстилке крепко спали Бойка с сыном, раздувая бока спокойным дыханием. А рядом с ними, подпирая сгорбленной спиной угол, сидел дед Прохор.
«Не ошибся ли он палаткой?» – подумал я.
Нет, старик сидел за работой, обложив себя шорными инструментами. Он чинил сыромятное путо[2], пронизывая его толстым шилом, и, сощурив глаза, долго тыкал в дыру обмусоленным концом ушивальника. Его самодельная трубка лениво дымилась, наполняя палатку едким дымом крепкого самосада. Малейший шорох на подстилке заставлял деда Прохора отрываться от работы. Он медленно поворачивал голову и заботливо смотрел на отдыхавшее семейство. Его усы, бережно свисавшие на губы, начинали шевелиться, выдавая добродушную улыбку. «Подменил нам кто-то деда Прохора», – удивился я, не веря своим глазам. Он услышал шорох и, погрозив мне пальцем, прошептал: