Григорий Федосеев – Смерть меня подождет (страница 19)
– Мод… мод… мод… – донёсся до слуха знакомый голос Улукиткана, подбадривающий оленя.
Проводить нас с Василием Николаевичем прилетели три ворона. Рассевшись по вершинам деревьев, птицы воровски осматривают стоянку, что-то нетерпеливо бормочут. До этого я их не видел. По каким же признакам они узнали, что люди покидают берег Джегормы? Позднее к ним присоединился и осторожный коршун – солидный конкурент. Этот, видимо, по их поведению догадался, что здесь можно чем-нибудь поживиться. Сел поодаль от ворон.
Я залил огонь. Ещё раз осмотрел закоулки: не забыли ли чего? В лагерной пустоте гудели комары. Пахло черёмуховым цветом. В каплях холодной росы ломались лучи утреннего солнца.
Но вот лодка загружена. Бойка и Кучум уже лежат на грузе, нетерпеливо поглядывая на нас. Василий Николаевич обмакнул в воду шест, потёр его руками и, упираясь широко расставленными ногами в дно кормы, подал мне знак занимать место на носу.
Дружно перекликнулись первые удары шестов о камни. Вздрогнула долблёнка и, повинуясь кормовщику, скользнула вертлявой змеёй вверх по течению. Разломилась под нею струя, назад поползло каменистое дно реки и галечный берег.
За поворотом в синеющей дали угрюмые горбы Станового. Мы вступаем в новую жизнь, более требовательную, чем та, что осталась позади. Что ждёт нас там? Скудость природы, простота форм жизни без каких-либо условностей и иллюзий, слепые неожиданности, успехи и провалы и, может, поражение. Это тоже бывает в сложных столкновениях с первобытной природой. Надо проверить себя чем-то, как проверяют перед поединком с медведем винтовку: смел ли ты, достаточно ли силён и можешь уважать опасность или лучше сразу вернись, пока тебя ещё не поглотила глушь.
День ветреный. По небу заходили тучи. В низовьях вяло постукивает гром. Медленно ползём вверх по Зее. Справа чередуются серые скалы, и у изголовья каждой из них непременно перекаты. А слева тайга пестрыми латками прикрыла всхолмленную низину.
От шестов одеревенели руки. Давно бы надо останавливаться на ночёвку, но Василий Николаевич неумолим.
– Ещё маленько, может, за тем перекатом заводь будет, сетку бросим. Там и приткнёмся…
На его обветренном лице с тугими цыганскими завитушками чёрных волос тоже видна усталость. В ударе шеста уже меньше силы, во взмахе не та чёткость. Я готов отказаться от ухи, о которой мечтал весь день, но на мой умоляющий взгляд Василий Николаевич отвечает молчанием и энергично наваливается на шест.
Между мною и Василием Николаевичем давно как-то само по себе, без сговора, установились такие отношения: когда мы остаёмся вдвоём – в походе ли, в лагере или на охоте – я безропотно подчиняюсь ему. Долгие годы совместной борьбы связали тугим узлом наши жизни. У меня было много случаев проверить его отношение к себе. Я привязался к этому удивительному, простому, настежь открытому человеку, для которого труд – жизнь. Какая неиссякаемая энергия! Какие умные руки! За что ни возьмутся – всё ладно. Он лучше меня знает мелочи походной жизни: как сделать весло, нарту, трубку, ложку, как починить сеть, испечь хлеб, подстричься, выбрать место для ночёвки, и умеет дорожить временем.
В работе он надеется только на себя. Не скрою, возле него мне легко, с ним – спокойно.
– Ещё маленько проплывём и заночуем.
Он произносит это уже в который раз! Но руки его не бросают шест, и мы ползём дальше и дальше.
Уже вечереет. Ветерок несёт сверху дробный шум большого переката. В речной синеве видно, как скачут по камням волны лохматыми беляками. Останавливаемся. Василий Николаевич бежит вперёд, осматривает проход. Что-то не нравится ему: крутит курчавой головой, чешет затылок, возвращается молча, то и дело поворачивается, поглядывает на перекат.
– На ту сторону держать будем, там должны бы пройти, – говорит он уставшим голосом.
Лодка перемахнула реку и, как бы в нерешительности, замерла, прижавшись к каменистому берегу. Кормовщик, вытягивая по-гусиному шею, прощупывает проход, морщит от напряжения лоб.
– Чёрт… – бросает он без пояснения, с явной досадой. – Смочи шест да стань потвёрже, а то слезет, – добавляет он, сбрасывая с плеча пиджак и почему-то засучивая повыше штаны.
По правилам шестовики должны всегда стоять лицом к ближнему берегу, а лодка – держаться как можно ближе к нему, лишь бы дно не задевало о камни. Сложнее на перекате. Тут на вас давит разъярённый поток, всюду, как вороньё, подкарауливают камни, того и гляди накинет на них. Всё зависит от ловкости кормовщика. Ткнись не туда, не успей упереться шестом, оттолкнуться – и не опомнишься, как волна захлестнёт и отбросит назад, а то и упрячет.
В разрыве облаков появилось солнце. Перекат ожил радужным блеском. Ветер – шальной, срезает лохматые гривы волн, бросает в лицо холодные брызги. Над рекой висит грозный предупреждающий рёв потока.
Лодка выскользнула из-за камня и высоко подняла нос, смело полезла на вал. Заторопились упругие волны, поднимая текучую синеву. Затряслась как в лихорадке, застонала от ударов долблёнка. Но кормовщик властными ударами шеста гнал её дальше в жерло прохода, в бурлящую пену потока.
У камней густой чернотой кипела вода. Валы перехлёстывали через борта, давили корму, бросали лодку на камни. Свинцом наливались прилипшие к шестам руки, до хруста напрягались спины. Удары железных наконечников о камни глушились шумом воды.
Уже виден край переката. Показывается чёрная полоса широкой заводи. На лице Василия Николаевича слабеет напряжённость. Он делает последний взмах, пытаясь вырвать лодку из объятий потока, но шест безнадёжно застревает между камнями. Всей своей силой кормовщик старается высвободить его, но напрасно. Один, другой рывок – долблёнка качнулась, зачерпнула воды, и я, не удержавшись на ногах, взмахнул руками и вывалился в воду.
В одно мгновение лодку развернуло, бросило в горло бушующего переката. Василию Николаевичу удалось поймать мой шест. Невероятными усилиями он толкнул долблёнку к противоположному берегу, быстро перебросил шест с правого борта на левый. Один удар – и лодка, подняв к небу нос, замерла в предельном напряжении. Ещё удар, другой – и она послушно поползла на пенистый горб переката. Но вдруг заколебалась, как бы не в силах превозмочь крутизну, и медленно стала отступать. А за кормой огромный камень уже выпятил чёрную острую грудь. Настала страшная минута: кто кого?!
Бойка и Кучум, почуяв опасность, спрыгнули в воду и исчезли в бурлящем потоке переката. Катастрофа казалась неизбежной. Я готов был бежать под перекат ловить вещи. Но Василий Николаевич заупрямился. Кровью налились его глаза, шея вздулась, на скрюченной спине лопнула рубашка. Дугой выгнулся шест, и лодка, словно упёршись в скалу, остановилась. Ещё полметра – и от неё остались бы щепки!
Справа и слева на долблёнку набегали волны. Упругий ветер рвал их косматые гривы, захлёстывал нос, ревел, спотыкаясь о камни, карауля добычу. Но человек, приникший к шесту, как будто не замечал страшной опасности. Сильным рывком всего тела он бросил лодку на верх гребня. Ещё удар шестом… Спохватился разъярённый перекат, всплеснул бурунами, да было уже поздно. Человек победил!
Внезапно чёрные тучи пронзила светлая стрела, ударил сухой трескучий гром. Кормовщик, быстро переставляя шест, гнал лодку дальше от бешеной гряды. По берегу, стряхивая на бегу воду, бежали собаки.
Василий Николаевич в последний раз оглянулся на оставшийся позади перекат, покачал головою. Казалось, только теперь он и увидел, какая опасность стерегла его.
Уже вечерело, когда наша лодка, обогнув скалу, причалила к берегу. По широкой заводи бежала мелкая рябь, пряча под собой каменистое дно водоёма. Огромный валун, отполированный водою, лежал у подножия очередного переката, преграждая широкими плечами бег реки. Поток наваливался на него чудовищной силой, чесал бока и, обессилев, тихо скользил с последнего порожка. За валуном чернела глубокая яма с отражённой в ней скалою, лесом, клочьями туч на небе. Здесь, под гранитной стеною, и отдыхала река в своём торопливом желании скорее попасть к низовью.
– Тут уж непременно большеротый живёт. Как бы нам его в уху заманить! – сказал Василий Николаевич, азартным рыбацким взглядом осматривая яму.
А в это время близ струйки, огибающей валун, что-то вывернулось пепельно-серое, с ржавым большим плавником и так хлестнуло по воде, что даже Бойка и Кучум вскочили.
– Эко здоровенный супостат! Сам просится, – и Василий, взглянув на багровеющий закат, заторопился.
Мы выгрузили лодку, достали сеть и быстренько растянули её у изголовья заводи. Поставили жерлицу.
Небо грязнили тучи. Пока устраивали ночлег, в сетку попала пара ленков, и мы с удовольствием принялись за приготовление ухи.
Палатка стоит у самого берега, под защитой густого тальника. В ожидании ужина мы сидим у костра, наблюдая, как на реке угасает последний отсвет мутного заката, и прислушиваемся к порывистому дыханию переката у изголовья заводи. Кажется, там в бурунах бьется непонятная жизнь. А где-то за скалою, в складках тёмно-багровых туч, забавляется молния. С прибрежных марей и луговин тянет затхлой теплотой.
Ночь ложится на землю. Тишина…
– Смотри, смотри, попался! – кричит Василий Николаевич.