Григорий Федосеев – Смерть меня подождет (страница 20)
У скалы всплеснула тяжёлая рыба, моргнув в темноте серебристой чешуёй. Вздрогнула заводь. Поплыли по ней отражённые блики костра, застучали волны о галечный берег.
– Не всё тебе ловить других, поймался и сам, – говорит Василий Николаевич, поправляя огонь.
Всё ближе и ярче вспыхивают молнии, на миг освещая тугой свод неба. В тишине всё тот же безнадёжный всплеск да надсадная трескотня козодоя.
Мы садимся в лодку, подплываем к валуну, где укреплено удилище с жерлицей. Василий Николаевич хватается за шнур и подтаскивает к себе притомившуюся рыбу. Я вижу, как в дрожащий луч костра входит тёмная тень. Это таймень. Растопырив плавники, он послушно всплывает на поверхность. Рыбак нагибается через борт лодки, чтобы удобнее подхватить рыбу. Но вдруг удар хвоста, столб брызг, и Василий Николаевич, мелькнув в воздухе голыми ногами, исчезает в чёрной глубине заводи вместе с тайменем. Я толкаю лодку вперёд, ловлю в темноте его руку, помогаю добраться до берега. Следом за ним плывёт длинная тень тайменя.
Добыча оказалась достойной наших усилий.
После ужина я забираюсь в спальный мешок. Непогода загоняет в палатку и собак. Василий Николаевич доскрёбывает из котелка остатки пригоревшей ухи.
С небесной темноты падает дождь. Зея присмирела, приглушённая мраком ночи, блестит чуть заметными розоватыми отливами, как вылинявший зверь. Молча река скользит мимо, и лишь у переката, обнимая скользкие бёдра валунов, она ворчит ласково и тихо.
Когда я вылез из спального мешка, на востоке уже разгоралась утренняя заря. Тяжёлые тучи полчищами бежали на запад; толкая друг друга и смешиваясь, они спешили следом за убегающей ночью и там, над зазубренными отрогами Станового, нависали мрачным сводом. С ними отступал и дождь.
Я разжег костёр, снял сеть. И опять добыча: шесть крупных сигов и два ленка. Вот и гостинец астрономам!
Мы снова в пути. Звонкие удары шестов да скрип долблёнки нарушают покой нежащейся на солнце тайги. Опять справа чередуются скалы, а слева стеной поднялся береговой лес, упираясь макушками в тёплое небо.
Дует попутная низовка. Что-то шепчет растревоженный тальник. Я смотрю вокруг и удивляюсь изменениям: утром скалы были мертвенно-серые, а к полдню зардели, словно кто облил их цветной живительной влагой. А что творится в береговой чаще! Тут с каждым часом появляются новые краски, и кажется – на глазах расцветает весь этот скучный край. И над ним плывет сладкий дух черёмухи.
Вскоре небо опять залохматилось дымчато-белыми тучами. Ветер дует нам в лицо, треплет податливый березняк. Неприветливо и сыро на реке. За ближайшими мысами мы – почти одновременно – замечаем свежие затёсы на деревьях. Это сворот на пункт, где работают астрономы.
Заводим лодку в небольшую бухточку, выходим на берег. Под темным сводом густых высокоствольных елей плещется по скользким камням ручеёк. На толстой лиственнице, склонившейся к реке, метровый протёс и надпись на нём, заплывшая прозрачной серой:
«СВОРОТ НА ПУНКТ ГОЛЫЙ. ИДТИ НА ВОСТОК ПО ЗАТЁСАМ ШЕСТЬ КИЛОМЕТРОВ».
Рядом с лиственницей небольшой лабаз, спрятанный в тени деревьев. На нём под брезентом хранятся продукты, какие-то свёртки и всякая мелочь астрономов. К одному столбу пришита деревянными гвоздиками береста с лаконичной надписью: «Вернёмся десятого. Новопольцев».
Под лабазом лежит лодка вверх дном. На земле опорожненные консервные банки, рыбьи кости. У затухшего костра дотлевающие головёшки; сочится тоненькими струйками дымок, расплываясь по воздуху прозрачной, паутиной.
– Совсем недавно ушли. Это тот… Гаврюшка с женой. Их лодка, – говорит Василий Николаевич. – Уже четвёртый час. Что будем делать?
– Я не прочь идти ночевать на сопку, к астрономам. Ты не устал?
– С чего бы?.. Кстати, и рыбки унесём им, там на гольце уха в охотку будет.
Быстро разгружаем лодку, вытаскиваем её на берег. Свой груз складываем под лабаз. С собою берём только плащи и телогрейки – взамен спальных мешков – да небольшие котомки.
Из-под скал несёт предупреждающим холодом. На западе, куда бегут отяжелевшие тучи, в полоске света колышется радужный дождь. Он надвигается на нас. Уже на заречных марях копится серый липкий туман и на свежие ольховые листики легла пылью влага.
Но мы пойдём. Стоит ли обращать внимание на погоду? И что из того, если вымокнем?! На то в тайге и костёр. Ведь если выбирать для похода только солнечные дни, далеко не уйдёшь!
Бойке и Кучуму не терпится: бросаются то в одну, то в другую сторону – и убежали бы вперёд, но не могут разгадать, в каком именно направлении мы двинемся.
Через несколько минут мы уже пробираемся по чаще старого заглохшего леса. Впереди, показывая нам путь, бегут хорошо заметные на тёмных стволах деревьев затёски. Рядом с ними тропка, промятая копытами оленей да ногами человека. Её проложил рекогносцировщик, намечая на отроге пункт. Он же сделал и затёсы. После него прошли строители, астрономы, пройдут ещё наблюдатели, топографы.
Дико и глухо в старой тайге. Сюда не забегают живительные ветры юга. Сырой, тяжёлый мрак окутывает чащу. Чёрная от бесплодия земля пахнет прелью сгнивших стволов да вечно не просыхающими лишайниками. Даже камни тут скользкие от постоянной сырости. А молодые деревья чахнут на корню, не дотянувшись до света. Путь преграждают корявые, иссохшие сучья отмерших елей да полосы топей, замаскированных густым зелёным мхом.
Скоро, однако, лес впереди поредел, проглянула свободная даль. Но вершины отрога не видно. Кажется, тучи спустились ниже, и мы чувствуем их влажное дыхание, видим их всё более замедляющийся бег.
Лес обрывается. Тропа, перескакивая через россыпи, вьётся по крутому склону лощины. С нами взбираются на отрог одинокие лиственницы, да по бледно-жёлтому ягелю пышным ковром, прикрывшим мёрзлую землю, бегут полосы низкорослых стлаников. А у ручья, будто провожая нас, собрались белые берёзки. Всего лишь несколько дней, как появились на них молоденькие пахучие листики.
Деревья стоят тесно, спокойно, не шелохнётся ни одна веточка, как бы боясь растерять только что народившуюся красоту.
Постепенно растительность уступает место россыпям. Только стланики поднимаются высоко, хватаясь корнями за угловатые камни, и там, под гольцом, они стелются, словно в испуге, прижавшись к вечно холодной земле. Тропа постепенно отходит влево и набирает крутизну.
Вдруг впереди залаял Кучум. Мы остановились. Через несколько минут к нам вернулись собаки.
– Люди на тропе, – сказал Василий Николаевич и прибавил шагу.
Метров через двести мы вышли на прогалину, заваленную крупной россыпью, и действительно увидели двух человек. Один из них, мужчина, сидел, развалившись на камне. Рядом стояла маленькая женщина с тяжёлым заплечным грузом, устало склонившись на посох. При нашем появлении чуть заметная улыбка скользнула по её загорелому лицу. Это были Гаврюшка с женой, они тоже шли на голец к астрономам.
– Вот и догнали вас. Продукты несёте? – спросил я, здороваясь.
– Всяко-разно: мука, консервы, лементы…
– Ты что, Гаврюшка, жену нагрузил, а сам налегке идёшь? – сказал Василий Николаевич.
– Спину, паря, сломал, шибко болит, носить не могу.
– А мне показалось, что ты всё думаешь, как надо жить! – не выдержав, засмеялся мой спутник.
– А кто же за меня думать будет, жена, что ли? – И он затяжно вздохнул. – У тебя крепкий табак? – вдруг спросил он.
Василий Николаевич молча достал кисет, оторвал бумажку, закурил и передал его Гаврюшке. Тот постучал о камень трубкой, выскреб из неё концом ножа нагар и тоже закурил.
– Вы садитесь, отдохните, ещё времени много, – предложил я женщине.
Она, не снимая котомки, присела на камень и долго рассматривала нас внимательным взглядом. «Сколько покорности у женщин этого народа, и какое трудолюбие унаследовали они от своих матерей, вынесших на своих плечах всю тяжесть трудной жизни кочевников!» – подумал я.
Через несколько минут мы снова готовы продолжать свой путь. Женщина встала. Поправила груз на спине. В её глазах невыразимое безразличие и усталость.
Гаврюшка отворачивает голову, не поднимается. В глазах фальшивая боль.
– А ты кисет-то отдай, – говорит ему Василий Николаевич.
– Брать да отдавать – никогда не разбогатеешь, – пошутил тот, доставая из чужого кисета добрую горсть махорки и пересыпая её в свой. – Хорош табачок, а у меня – что трава: дым да горечь.
– Чужой всегда лучше, а разберись – из одной пачки, – ответил Василий Николаевич, запихивая в карман кисет, и вдруг повернулся к женщине: – Снимайте котомку, показывайте, что в ней, – сказал он приглушённым голосом.
Женщина, не понимая русского языка, удивлённо посмотрела на него и перевела вопросительный взгляд на мужа. Тот что-то сказал ей по-эвенкийски, и она, развязав на груди мешок, сбросила ношу.
Увидев, что мы перекладываем из её котомки в рюкзаки банки, мешочки, Гаврюшка вдруг забеспокоился, тоже развязал свою котомку, показывая, как на базаре, содержимое. Но Василий Николаевич сделал вид, будто не замечает его.
– Отдыхать будете или пойдёте? – спрашиваю я, стараясь придать своему голосу ласковость.
– Маленько посидим, потом догоним вас, – ответил Гаврюшка, передавая свою трубку жене, а по лицу его тучей расплывается обида: не понравилось, что мы не разгрузили его котомку.