Григорий Федосеев – Смерть меня подождет (страница 18)

– Яйца с рыбой – шибко хорошо! – ответил тот.

Мы с Василием Николаевичем развесили на солнце сеть. Я стал выбирать из неё мусор, а он занялся починкой. Сетка-одностенка, старенькая, вся сопрела, в заплатках, второй год с нами путешествует. Пора бы выбросить, надоело чинить, да уж больно липнет к ней рыба. Диву даёшься – смотреть не на что, а в воду опустишь – словно оживёт. В других сетях пусто, а в ней непременно добыча. Видно, большой мастер плёл её цель и сделал точную посадку.

– Рыба пошла, – говорит Василий Николаевич, ловко работая челноком. – Валом валит, торопится, будто её кто гонит… А подумаешь – и у неё своя забота. Хариусы да всякая мелюзга спешат к вершине ключей, там им летовать безопаснее, не каждый хищник туда по мелководью доберётся. Какая покрупнее рыба – кормистее места хочет захватить. А ленок икру несёт, к мелким перекатам прибивается, нерестится. Вот она что, весна-то, делает! Не зря говорят: она и мёртвого расшевелит.

– Таймень в Зее есть? – перебил я его.

– А как же, есть. Тут его дом: ямы большущие и корма вдоволь. Утром вышел я на реку, зарю проводить, а он, окаянный, с баловства что ли, близ берега вывернулся – эко здоровенный, что бревно, хвостом как мотанёт, всю заводь, дьявол, взбаламутил. Какая поблизости рыба была – веришь – с перепугу поверх воды дождём сыпанула. То-то, боится тайменя… На спиннинг этакого бы жеребца поддеть, не то запел бы он на быстрине, долго уговаривать пришлось бы…

– Вода посветлеет, попробуем – авось какого-нибудь и обманем.

А в это время Геннадий, красный, вспотевший, дожаривал рыбу. Густым, сочным паром клубилась сковорода. Запах острой смеси перца, масла, лука и крепко поджаренного сига окутывал лагерь. Кучум, примостившись рядом с поваром, голодными глазами наблюдал, как на сковороде пузырилась мутная подлива, и изо рта его тянулась до земли двумя прозрачными нитями слюна.

– Ты, Геннадий, долго будешь мучить нас? – кричит Василий Николаевич. – Ишь, распустил запахи!

– Готово, можно завтракать. – И повар, смахнув рукавом с лица крупинки пота, поставил дымящуюся сковороду на хвойную подстилку.

Улукиткан привёл оленей, и мы сели за «стол».

После завтрака сворачиваем лагерь, распределяем груз. Мы с Василием Николаевичем стаскиваем свои вещи в лодку. Улукиткан достаёт из потки лосёвую сумочку с рукавицу, наполненную солью и увешанную по шву когтями рыси и белохвостого орлана. Он трясет ею в воздухе, и когти, ударяясь друг о дружку, гремят, как побрякушки. Олени вскакивают, разом бросаются на звук, окружают старика, тянутся черноглазыми мордами к сумочке. Но старик продолжает трясти сумочкой, косит глаза на ельник. Вижу, там из сумрака, из-за толстых стволов осторожно вышагивает крупный олень с огромной короной чёрных рогов на голове. Его соблазняет дребезжащий звук когтей. Он знает, что это значит, выходит из лесу, но вдруг пугливо шарахается обратно в ельник. Однако далеко не убегает, желание полакомиться солью заставляет его задержаться.

– Баюткан[9] совсем дикий, – не без гордости говорит Улукиткан.

Он стоит весь на виду, полуоборотом к нам – на редкость красивый олень, могучий и осторожный, как его отец – дикий сокжой. Широкая грудь перехвачена упругими мышцами, сухая, будто точёная, голова украшена чёрными навыкате глазами с краешком голубого белка. Ноги тонкие, сильные. Весь поджарый, как тренированный бегун. А в позе что-то дикое, непокорное.

Улукиткан передаёт мне сумочку, сам вытаскивает из груза маут – тонкий, метров двенадцать длиною, круглый ремень, употребляемый как аркан для ловли оленей. Старик по привычке проверяет, насколько надёжно прикреплено к концу ремня металлическое кольцо, накидывает маут на правую руку небольшими кругами, и по тому, как легко и ровно вьются кольца маута, можно наверняка сказать, что арканом старик владеет в совершенстве. Глаза его приковывает Баюткан. Тот всё ещё стоит в ельнике, но теперь его уже не соблазняют звуки когтей и, кажется, не привлекает соль. Он настороженно следит за стариком, точно догадывается, что должно сейчас произойти.

Улукиткан прячется за толстой лиственницей, держа наготове маут. Мы обходим Баюткана полукрутом с тыльной стороны. Он поворачивает голову в нашу сторону, прядает ушами. Секунду-две стоит, спружинив спину, и бросается в тайгу, будто спугнутый выстрелом. Слышится глухой топот и хруст веток под тяжёлыми прыжками. Пугливым взглядом Баюткан окидывает лесной сумрак, шарахается между стволов, летит по просветам, но всюду люди. К нему присоединяется Майка. Оба бросаются очертя голову в чащу, но и тут на пути встаёт мощная фигура проводника Николая. Баюткан вдруг поворачивает назад и замирает. Весь собранный, как перед поединком, он долго косится на лиственницу, за которой таится Улукиткан. Майка смешно копирует его. Олени у дымокуров поднимают любопытные морды. Тайга замирает. Мы бесшумно, не торопясь сжимаем кольцо…

Баюткан неожиданно и смело рванулся навстречу опасности, мелькнул рыжей тенью между стволов, понёсся с закинутыми назад рогами мимо Улукиткана, гордый, неустрашимый. Бойко свистнул маут, нагоняя одичавшего оленя, и едва только ремень лёг на шею, как животное, словно увидев перед собою пропасть, остановилось, глубоко занозив в рыхлую землю все четыре ноги.

Он не сопротивлялся, даже не тряхнул головою, не попытался сбросить еле державшийся на нём конец аркана. Улукиткан, набирая руками маут, смело подошёл к Баюткану, надел узду, привязал к берёзе. В одно мгновение в нём не осталось ни дикой гордости, ни страха; он стоял покорный человеку, и это несколько разочаровало меня. Но ненадолго.

…Вести большой аргиш по тайге – дело сложное и даже не каждому эвенку доступное. Его тайны известны только опытным каюрам. Кроме всего прочего – умения угадывать путь, находить броды через большие реки, добывать себе пищу в пути – проводник должен уметь вьючить оленей. Это самое главное. От того, как хорошо он знает своих животных, как подогнаны сёдла, с какой точностью уравновешены полувьючки, олени при одних и тех же условиях могут работать годы и могут через месяц выйти из строя.

Улукиткан к оленям привык с раннего детства. Вся его жизнь связана с этими животными. Вначале он кочевал по тайге в люльке, перекинутой с полувьючкой через спину учага[10], позже – привязанным ремнями к седлу. В семь лет он уже правил упряжкой. Ещё тогда Улукиткан понял, что без оленей эвенку не прожить в этих скупых, безлюдных дебрях, и он унёс с собою в долгую жизнь любовь и заботу к этим трудолюбивым и покорным животным. С Улукитканом можно кочевать всё лето по тундре, ломать захламлённую тайгу, подниматься на высоченные перевалы, и его олени будут выглядеть к концу путешествия бодрыми, резвыми, сытыми. Какая великая сила – человеческая любовь и ласка!

Ещё раз пьём чай. Укладываем посуду в потки. Но прежде чем начать вьючить оленей, проводники внимательно осматривают животных: ощупывают их спины, тонкие жилистые ноги, заглядывают в глаза, точно силясь определить характер каждого из них. Затем связывают друг за другом в строгом порядке: за сильным привязывают слабого, за слабым – сильного, и так все двенадцать оленей в связке получили свои места до конца лета.

Вьючить легче вдвоём. Улукиткан берёт себе в помощники Василия Николаевича, а Николай – Геннадия. Делим весь груз между проводниками, а те, в свою очередь, распределяют его между своими оленями, тоже напостоянно. На всё это уходит много времени.

Первый день путешествия всегда хлопотлив, и важно, чтобы караван в этот день, хотя бы к вечеру, тронулся с места, непременно тронулся бы.

Наконец-то вьюки готовы.

– Почему ты, Улукиткан, не привязываешь Баюткана к оленям? Разве он пойдёт без груза? – спросил я, любуясь гибким станом сына дикого сокжоя, его ветвистыми рогами.

– Он как шайтан, его вьючить беда, да всё равно завьючим! – отвечает старик с явной гордостью.

Я подвожу Баюткана к грузу. Улукиткан берёт у меня из рук повод, захлёстывает петлёю край морды оленя, клонит к земле его голову.

– Так, крепко держи, да смотри, может ударить, – говорит он, передавая мне повод.

Олень раздувает ноздри, выкатывает ошалелые глаза, пугливо озирается на лежащие перед ним потки. Старик и Василий Николаевич поднимают их вместе с седлом, нацеливаются набросить на спину Баюткану. Тот вздымается свечою, бьёт передними ногами по пустому воздуху, падает грудью на меня, снова поднимается свечою. Вмиг в нём пробудился дикий нрав. Но нас трое…

Через пять минут он был завьючен.

Теперь повод в руках Улукиткана. Олень весь начеку, пружинит ноги. В глазах непокорность, гнев. Точно выждав момент, когда у нас ослабла напряжённость, он вдруг огромными прыжками бросается вперёд, скачет по потокам, беспрерывно даёт козла, пытаясь сбросить вьюк, сбить бегущего рядом с ним старика.

Тут уж он повольничал!

Когда мы готовы были отправиться в путь, Лиханов сделал на дереве затёс. Под ним он укрепил горизонтально ерниковую сеточку и привязал на ниточку дециметровую палочку рогульками вниз. Мы знаем, что первое означает: «Ушли далеко, не вернёмся», а второе: «На этой стоянке утерян один олень».

Караван тронулся, закачался по берёзовому перелеску и скрылся в зелёной берёзовой чаще.