Григорий Брейтман – Кафешантан. Рассказы (страница 7)

— Что будете есть? — спросил нагнувшись другой молодой человек, который, казалось, был облит модными и удушливыми духами.

Есть Лаврецкой не хотелось. Она желала скорей избавиться от компании, так как чувствовала и знала, что Коротков смотрит на нее и волнуясь ждет. Она затруднялась с чего начать, но к ней подошел Ольменский, который с необыкновенно предупредительным видом, скороговоркой сказал:

— Смею посоветовать вам спаржу, московскую телятину, только-что полученные! А вино какое будете пить? — еще почтительнее и, глядя упорно в глаза Лаврецкой, спросил Ольменский. При этом молодые люди также наклонили вопросительно свои корпуса в сторону Лаврецкой, как-бы присоединяясь к вопросу Ольменского, и лица молодых людей сделались серьезными и сосредоточенными, как будто этот вопрос для всех был очень важный.

— Вино... — медленно проговорила девушка... — дайте... — не решалась она и ждала помощи. Ольменского.

— Мум, — поспешил предупредить тот, — сухое...

— Да, да, мум, сухое... — согласилась девушка, и тогда молодые люди, словно по команде, взглянули на Ольменского и кивнули прилизанными, пахучими головами. Ольменский взмахнул корпусом, поворотился к официанту, выражавшему своим видом смесь почтения и преданности, и обратился к нему таким тоном, взволнованным и решительным вместе, с каким должно быть полководцы отправляют в кровавый бой свои полки.

— Немедленно мум, спаржу, московскую телятину, фрукты, кофе, ликеры на всех.

— Да, да, — вторила ему по привычке Лаврецкая, а молодые люда, хотя подумали, что все это будет дорого стоить, постарались сделать вид, что они об этом не думают, что расход никого из них не интересует. Они старались показать, что заказ, сделанный Лаврецкой, ими всеми одобряется, что они считают своим долгом удовлетворять все желания, явившейся в их общество кафешантанной певицы.

Когда метр-д-отель и официант Антон, бритый и толстый, удалились, молодые люди стали с улыбками смотреть на Лаврецкую бесцеремонно и нагло, как они не позволили бы и не подумали бы смотреть на красивую женщину из другого общества. Лаврецкая не обращала внимание на эти взгляды, так как в кафешантане это было нормально, в порядке вещей. Она лишь мило и шаблонно, по привычке, улыбалась своим собеседникам, которые задавали ей различные пустые вопросы о том, долго ли она еще пробудет в этом кафешантане, куда она уедет отсюда, где будет служить зимой, и т. д., одним словом все то, что обыкновенно спрашивают и о чем говорят в кафешантанах при первом знакомстве. Ей делали комплементы, говорили, что у нея хороший голос, что ей следовало бы поступить в оперетку, что у нея благодарная внешность, что она молода и красива. При этом говоривший последние слова студент Ершов, полный, с влажным лицом, словно его только-что кто-то вытер мокрым полотенцем, добавлял, стараясь как можно серьезнее глядеть Лаврецкой в глаза: — поверьте, что я не комплименты вам говорю, а серьезно, — и прикладывал ладонь к сердцу, в знак своей искренности.

Лаврецкая, по привычке улыбаясь, кивала каждому отдельно головой и приговаривала беспрестанно: — да, да, в самом деле, мерси, — и почему-то слегка смеялась, хотя искусственно, по привычке смеяться за столом, но мило. Вместе с тем, она мало слушала своих собеседников и, хотя старалась каждый раз взглянуть в глаза кому-нибудь из молодых людей так, что каждый из них оживлялся и полагал, что певица интересуется им, но иногда, когда губы ея улыбались и она говорила что-либо учтивое, глаза ее становились тревожными, задумчивыми и серьезными. Она обводила ими зал и старалась взглянуть незаметно в сторону Короткова.

Последний сидел мрачный, за пустым стаканом и ждал, когда наконец Лаврецкая оставит компанию и возвратится, потому что знал и чувствовал, что Лаврецкую тянет к нему. Он сердился и обижался за то, что она не следует своему влечению и не оставляет своих гостей, хотя понимал в то же время, что девушка не может этого сделать. Сознавая положение вещей, Коротков вместе с тем тревожился и горьким чувством обиды: отчего Лаврецкая в состоянии все таки уйти от него, проводить время с чужими мужчинами? Ему было больно и досадно, что она может побороть хоть на время влечение к нему.

Короткова мучила ревность, жгучая и тяжелая, впервые испытываемая им. Он начинал негодовать на Лаврецкую, он словно забыл, что она это делает по обязанности. Он не старался уже думать о том, что ей самой неприятно и тяжело сидеть и пить с незнакомыми людьми в то время, когда милый ее сердцу Коротков глядит на нее и ждет.

Он вдруг потерял сочувствие к ней, к ее положению, и вздумал сделать что либо такое, что задело бы Лаврецкую, огорчило бы ее. Его охватило сильное и непреодолимое желание причинить Лаврецкой сердечную боль, вызвать у ней душевные страдания. Инстинктом влюбленного и любимого человека он сознавал, что единственное, что может заставить Лаврецкую встрепенуться, забыть и страдать, это ревность. Коротков немного уже ознакомился с нравами кафешантана, и чутье ему подсказало, что присутствие около него другой женщины вызовет со стороны Лаврецкой энергичный протест, который даст право Короткову с своей стороны выразить Лаврецкой свое негодование и обиду и отомстить ей.

В это время Ольменский, словно угадав желание студента, послал к нему молодую хористку Веру, блондинку, хорошенькую и пестро одетую.

— Посиди около него и помарьяжь его, — дал ей поручение Ольменский, — ты сумеешь может быть, развести их, а то мне от директора житья нет из-за их любви. Они себе путаются, а я должен неприятности от этого иметь!

Вера, несмотря на свою молодость, была опытная хористка, и не даром о ней говорили содержательница хора, директор и Ольменский, что она способная девушка. Всегда, когда это было необходимо, она была весела, угадывала характер кутивших с ней гостей, умела попадать им в тон. Все посетители кафешантана, в особенности присяжные кутилы, были довольны и хвалили Веру.

Если гость не был расположен к веселью, а приглашал ее к себе за стол, только для того, чтобы не сидеть одному, она не тревожила его излишней беседой, молчала больше и пила столько же, сколько пил гость.

Когда она видела, что гость—человек рассчетливый, она требовала в меру напитки и блюда. Если же гость был при деньгах, пьян и склонен к тратам, никто не мог ловчее Веры заставить прокутить гостя большую сумму и не вызвать его неудовольствие. Когда же гость был весел до безобразия, никто не мог тогда более безобразно веселиться, петь, плясать, чем Вера. Эта же Вера могла с минорными гостями петь заунывные тоскливые песни и наводить на гостей настроение тоски и безнадежности. Подвыпившие, тоскующие гости, будучи предрасположены под влиянием минуты к сердечным излияниям, жалели девушку и давали ей деньги, сколько могли. Когда же пьяный гость плакал, плакала и Вера о своей погибшей жизни. Подруги смеялись про себя, видя, как Вера плачет, по их мнению, искусственно, но, вместе с тем, они удивлялись, что Вера всхлипывает настоящим образом, что глаза у нея красные, и слезы, неподдельные слезы, катятся по ее щекам.

Когда Вера подходила в первый раз к новому гостю, она имела обыкновение оглядывая его, засматривать ему в глаза, стараясь угадать, что он за человек, с какой стороны на него влиять, как с ним начать разговор, чтобы все шло гладко и хорошо.

Поручение, данное Вере Ольменским, заинтересовало ее своей оригинальностью. Обыкновенно, когда Веру направляли к какому-нибудь гостю, ей почти не давали никаких инструкций, так как Вера сама знала, что делать. Она пускала в ход все способы, чтобы понравиться гостю, а затем заставить его тратиться, требовать хор, музыкантов, шампанское и фрукты, Теперь-же ей дали совершенно новое поручение: поссорить Короткова с Лаврецкой. Это было куда интереснее шаблонной задачи обставлять гостя, а затем поручение подобного рода очень польстило самолюбию Веры. Во всем свете женщины любят побеждать мужчин, увлеченных другими женщинами, в кафешантанах же это составляет некоторым образом профессиональную гордость женщин. «Отбить» у другой женщины интересного в каком-бы то ни было отношении гостя доставляет большое удовольствие любой певице: этим она доказывает свое преимущество пред другими подругами.

Вера видела, что Лаврецкая, вообще, имеет успех у мужчин, и задача отбить у нее студента, которым заинтересована Лаврецкая, показалась Вере очень забавной. Ей хотелось показать себя пред дирекцией, заслужить похвалу начальства и, вместе с тем, получить невинное, по ее мнению, развлечение, позлить Лаврецкую, показать ей, что она, простая хористка, умела победить студента, симпатию Лаврецкой, кафешантанной певицы. Такая задача была своего рода развлечением для Веры, которую менее интересовали похожие один на другой вечерние кутежи с кафешантанными гостями.

— «Коллега»? — проговорила скромно девушка, подойдя к Короткову, — можно подле вас присесть?..

Коротков от неожиданности смутился и невольно ответил недоумевающе: — «пожалуйста, садитесь, — и во все глаза стал оглядывать Веру, которая поспешила усесться против него.

— Ах, если-бы вы знали, как у меня голова болит, — сказала она, трогая себя за виски, — извините, что я около вас села, ей-Богу, нет места, — и девушка оглядела зал.