Григорий Брейтман – Кафешантан. Рассказы (страница 9)

— Чего вы хотите? — спросил он ее высокомерно и ядовито, — ведь, я вас не трогал, когда вы там пьянствовали. Идите к ним, вам с ними весело... Для чего я вам...

Вера торжествующе улыбнулась и насмешливо и гордо стала оглядывать смутившуюся и растерявшуюся от слов студента Лаврецкую.

— А, так вот что, — пробормотала Лаврецкая, не зная, что делать, — так вы за нее... Ну, что-же, если она вам нравится, оставайтесь с ней, можете, сколько угодно наслаждаться. Я не препятствую...

Лаврецкая хотела сделать насмешливую гримасу, но едва не заплакала, и на углах ее глаз показались слезы. Тогда Короткову сделалось жаль ее, и он решил освободиться от общества Веры.

— Вы видите, какая она, — конфузливо обратился он к хористке, — уступите ей...

— С какой стати, — не соглашалась Вера, — какое она имеет право гнать меня, кто она такая?

Лаврецкую вывело из себя упорство хористки.

— Да что вы с ней разговариваете, — крикнула она студенту, указывая презрительно на Веру, — она хочет вас обставить, дайте ей пять рублей, и пусть отчаливает...

Услыша эти слова, Вера вскочила дрожа от злобы.

— Скажите, пожалуйста, какой фасон, — крикнула она Лаврецкой, передразнивая ее, — обставить!? — Ты бы лучше за собою смотрела. Ты, ведь, весь вечер всех обставляешь, накрываешь кого только можешь — бессовестная. Очень мне нужен твой студент, не видела я этих коллег. В самом деле, дура воображает! Я тебе, вместе с ним, дам пять рублей. Наплевать мне на твоего студента и на тебя...

Женщины стояли одна против другой в угрожающей позе, с дрожащими губами и сверкающими глазами. Вблизи не было ни Пичульского, ни Ольменского и, некому было прекратить скандал в начале. Озлобленные и и нервные девушки стали ругаться среди ресторана, изощряясь в оскорблениях, грубых насмешках и брани. Полные глубочайшего презрения друг к другу, они тряслись от злобы, извергая визгливо ругательства, и готовы были каждую минуту вцепиться одна другой в волосы. Они выливали одна на другую потоки грязи, старались перещеголять одна другую в тяжелых упреках, не думая, что каждая обвиняет другую в том, в чем сама виновата. Каждая пачкала противницу своей же грязью.

Эта сцена стала привлекать внимание кутящей публики, гости тесным кольцом окружили ссорившихся женщин, и скоро Вера и Лаврецкая очутились в центре любопытной толпы. Женщины, цепляясь своими огромными шляпками за лица мужчин, проталкивались вперед, полный любопытства. Столкновение между певицами произвело сенсацию среди ресторанной публики, оно внесло известное разнообразие в шаблонную ночную жизнь заведения. Все плотно прижимались друг к другу, ожидая интересной сцены, драки, и каждый, несмотря на шум, царивший вокруг, старался разобраться в причинах ссоры, услышать слова противниц. У всякого явилась понятная потребность принять чью-либо сторону в происшедшем столкновении. В конце концов толпа стала на сторону хористки, которая в своих криках была логичнее Лаврецкой и обладала более веским материалом для завоевания сочувствия. Лаврецкая казалась неправой уже потому, что она первая начала ссору, подойдя к Вере, мирно ужинавшей со студентом. Лаврецкая без видимых оснований оскорбила Веру тем, что стала гнать ее от гостя. Лаврецкая была полна слепой, ревнивой ненависти к хористке, и потому не могла предъявить к Вере каких-либо серьезных, основательных претензий. Вследствие этого она терялась и не знала, что говорить, она не чувствовала почвы под собою, и потому увеличивалось ее волнение. Вера, замечая общее сочувствие к себе, стала крикливо посвящать жадную ко всяким скандалам, восприимчивую толпу, во всю грязь кафешантана.

Вера разоблачала толпе, что Лаврецкая сегодня накрывала мужчин, ужиная сразу на всех столах, как переворачивала умышленно рюмки с ликерами, чтобы увеличить счета, как она смеялась над всеми, и каждый из гостей начинал соображать тактику Лаврецкой. Всем сделалось неловко друг перед другом, даже стыдно, что они оказались обманутыми и осмеянными певицей, несмотря на то, что все они знали, что певицы должны так поступать. Все эти мужчины, пьяные, усталые и возбужденные, понимали поступок Лаврецкой, как измену и издевательство. Их стало охватывать негодование, и, как на зло, толпу начали беспокоить официанты, тащившие с торжеством злополучные бесчисленные порции яичниц с колбасой, которые шипели на белых, словно новых, сковородах. В другое время никто не обратил бы внимание на то обстоятельство, что заказанное блюдо не тронуто певицей. Но при настоящих обстоятельствах этот факт получил характер пороха, брошенного в огонь. Все вдруг возмутились коварством Лаврецкой, всем почувствовалось, что они попались на какую-то удочку, что над ними посмеялись.

Они с презрением оглядывали студента Короткова, не понимая, что в нем нашла хорошенькая Лаврецкая, за что она предпочла его им, с их деньгами, манерами и выхоленностью. Со всех сторон слышались иронические замечания по адресу Лаврецкой и студента, все явно и решительно сочувствовали Вере. Это ободряло ее и более возбуждало.

Лаврецкой руководила, главным образом, ревность. Вера была побуждаема только своим самолюбием, упрямством и невольным сознанием превосходства Лаврецкой. Бранясь с противницей, Лаврецкая невольно стала отвечать дерзостями на дерзости публики. В то время, когда толпа в лице ее выражала презрение тем, которые манили их сюда, интересовали и волновали близостью приятного разврата, Лаврецкая, словно от лица всех певиц, поносила эту толпу за ее потребность в разврате, издевалась над ее самообманом. Лаврецкую окружили разгневанные и пьяные лица тех мужчин, которые лишь недавно весело улыбались ей, звали, ждали ее общества и радовались ее присутствию среди них. Они негодовали на нее потому что их заставили понимать то, чего они не хотели видеть. Они злились за то, что разбивался их самообман, благодаря которому они могли разнообразить свою жизнь, вырываясь из тенет общественных условностей и бросаясь в беспечный и веселый кафешантан, где деньгами можно заменить красоту, молодость, ум и воспитание. Все презрение к кафешантану теперь сразу вылилось наружу в превратилось в общий крик толпы, которая бранилась, возмущаясь жестикулировала и шумела вокруг глубоко взволнованной и бледной Лаврецкой.

Скандал принимал опасные размеры. Лаврецкую осыпали такими оскорблениями, после которых пьяные гости могли перейти к кулачной расправе. Пичульский и Ольменский куда-то отлучились из ресторана, и только после слов прибежавших официантов, заявивших, что пьяные гости безобразят и певиц бьют, директор и метр-д-отель бросились в зал спасать репутацию учреждения.

За ними отправился вышедший из кабинета полицейский пристав с красным лицом, потерявший впопыхах выпавшие из фуражки белые перчатки. Пристава предупредил под секретом городовой, доложивший лаконически: «Ваше высокородие, скандал!..»

— Что такое, что такое? — суетились тревожно Пичульский и Ольменский, протискиваясь к столу, у которого стояли окруженные публикой Лаврецкая, Вера и Коротков.

— В чем дело, господа, в чем дело? — басил пристав Засадов, пробираясь решительно и самоуверенно сквозь толпу, — позвольте, позвольте...

Толпа подалась несколько назад и забросала администрацию сада и полицейского жалобами и протестами. Все комкали и не оканчивали фразы, перебивая друг друга, больше восклицали, чем разговаривали. Пристав ничего не понимал из их слов, да, видно, и не старался понимать, а лишь натянул на голову фуражку, поправил пояс и сказал: «господа, господа, нельзя-же скандалить, стыдно, право, разойдитесь, пожалуйста». В это время к Вере подскочила содержательница хора, мадам Левинсон, толстая, пожилая женщина, напудренная, с алыми щеками и огромными золотыми серьгами в ушах. Мадам Левинсон схватила Веру за руку, оттащила ее в сторону и накинулась на нее: «Ну, чего ты скандал подняла, протокола хочешь, штраф, на кой чорт ты с ней связалась, студента не видела?»

— Наплевать мне на студента, — закричала истерически визгливо Вера, — а чего она такой фасон держит? Думает, что она певица, так имеет право меня прогонять? я такая же, как и она, я ей покажу, будет она меня помнить».

— Пойдем, — увлекала ее между тем содержательница хора, — все вы хороши! И взяв ее под руку, повела наверх.

Пичульский же быстро подошел к Короткову, который был так растерян, что не понимал, что делается вокруг него, и находился в крайне подавленном состоянии духа. Он не мог заступиться за Лаврецкую, она ему казалась виноватой, но с другой стороны ему было ее жаль, и он не знал, как поступить. Среди толпы было много студентов, и он видел, что его товарищи порицают его, считают его в некоторой степени участником скандала, который их возмущал. Он боялся своим заступничеством подтвердить свое увлечение Лаврецкой. Ему в этот момент стало стыдно своей любви к ней, он видел, что публика относится также и к нему враждебно, и у него не хватило мужества противостоять толпе. Этим его состоянием воспользовался Пичульский. Он схватил его под руку и быстро повел из зала со словами: «пойдемте, пойдемте». Студент беспрекословно шел с ним, словно загипнотизированный. Когда они вышли в сад, Пичульский участливо обратился к студенту: