Григорий Брейтман – Кафешантан. Рассказы (страница 21)

Наконец Рябинин почувствовал усталость от стоячего положения. Он медленно подошел к нарам, взобрался на них и сел в углу в безотчетном страхе, парализовавшем его ум и волю. Так он сидел до рассвета, пока не обессилел и. лег на нары, дрожа от холода. Он погрузился в сон, но когда услышал лязг ключей, то сейчас же поднял голову.

— Ступай в сыскную, — сказал городовой и повел его с собой.

В арестантской комнате сыскного отделения собралось уже много народа. Тут были нищие, люди в крахмальных рубахах и сюртуках, крестьяне в поддевках и парни в сапогах и пиджаках, надетых поверх рубах с косыми воротниками. Были, старухи и подростки, девушки, несколько извозчиков и человек в ливрее швейцара. Много всякого люда натаскали для допросов в сыскное отделение. Увидел здесь Рябинин и своих: Митьку, Таньку, Сеньку да Федьку, которые улыбнулись ему. Его удивили эти улыбки. Видел он, что другие задержанные смеялись и оживленно разговаривали между собою, ругались и спорили. Его все это удивляло и интересовало. Он побоялся подойти к своим, но те приблизились к нему и стали расспрашивать, много ли было народа у него в камере. Никто не жаловался, только Танька упомянула о том, что у нее от холода стало ломить хромую ногу. И вот во время беседы и общего крика Рябинин услышал, как Митька шептал ему ясно на ухо: «смотри, ни в чем не признавайся, пусть хоть режут тебя, не бойся, ничего не будет, слышишь!» — и Рябинин в знак согласия кивнул несколько раз головой.

Скоро их стали звать на допрос. Первым потребовали Митьку.

— Что же, Корявый, коли попался, говори уже, — обратился к нему спокойно Веревкин.

Митька пожал плечами.

— Ни в чем я не попадался, не о чем и говорить мне.

Тогда Веревкин подошел к нему вплотную и начал уговаривать сознаться.

— Я тебя прошу, — говорил он, — даю тебе слово, что отпущу тебя и еще двадцать пять рублей дам, только скажи, где шкатулка. Пойми, там векселя, никому ненужные бумаги; если бы не важное дело, я бы тебя не просил.

Но Митька пожимал плечами и усмехаясь, глядя себе под ноги он твердил одно: «ежели бы я знал, ей-Богу, сказал бы, мне все одно, но я не знаю».

Бился, бился с ним Веревкин, говорил ласково, кричал, грозил, даже раз замахнулся, но Митька так прищурил при этом глаза, что Веревкин не решился его ударить.

— Ну, и чего ты пристал к нему, — крикнул другой агент: — как будто Корявого не знаешь, не в первый раз. Не скажет он тебе ничего. За это я его люблю, — засмеялся агент, — он у меня молодец. Только ты теперь, Корявый, сильно засыпался.

Митька пожал плечами: «Нет — чего», — сказал он.

— Возьмите его в другую комнату, — приказал Веревкин, и Митьку увели.

— Давай-ка сюда новенького, Рябинина что-ли, крикнул Веревкин.

— Этот скажет, — обратился он уверенно к товарищам.

Вошел Рябинин.

— Вот что, голубчик, — начал торжественно Веревкин, что он любил иногда делать, считая себя крайне красноречивым, — ты еще человек молодой, в первый раз попался, со всяким это бывает в жизни, и вот тебе мое честное слово, что я тебя отпущу. Я с тобой, как с честным человеком, — польстил Рябинину Веревкин, — ты не Митька и не Сенька, я по твоему лицу вижу, что ты из благородной семьи. Расскажи мне, как своему родному отцу, как брату, и жалеть не будешь. Скажи, где вещи спрятаны?

Рябинин молчал, его охватила мелкая дрожь, но он крепился. Он как-то инстинктивно не верил Веревкину, все его существо противодействовало влиянию сыщика, и он твердо усвоил предупреждение Митьки. Он молчал, стиснув зубы, которые порывались стучать друг о дружку.

— Ну, чего ты молчишь? Не бойся, пущу, говори! — настаивал Веревкин, думая, что он произвел впечатление на Рябинина, и что тот борется с собой.

Но Рябинин был нем. Веревкин приставал к нему со всякими речами, упомянул о совести, Боге, уговаривал, просил — ничто не помогало. Рябинин тяжело вздыхал, но молчал.

Веревкин наконец озлился; его вывело из себя это упорство молодого парня, в первый раз попавшегося к нему и такого недоступного и несговорчивого. Он это простил бы всякому старому вору, но такая выдержка новичка, худого и бледного, взорвала его. Он не выдержал и толкнул его в грудь.

— Ну, будешь ты меня помнить, подожди, — прошипел он, покраснев от злобы, я с тобой справлюсь. Возьмите его, — обратился он к городовому, и Рябинина увели в пустую небольшую комнату. Тогда позвали Сеньку.

— Ну, Сеня, не долго погулял, — ласково обратился к нему Веревкин, -— сбрось с себя несколько месяцев, говори, где вещи.

— Откуда мне знать, господин Веревкин? — начал было Сенька, но Веревкин его остановил.

— Да ты вот как! — крикнул он, — ей-Богу, месяц тебя за собою буду держать на кормовых, а потом уже в тюрьму пойдешь.

Сенька любил поесть, и Веревкин, зная его страх перед голодом, хотел этим воспользоваться. Сенька замолчал, и глаза его нервно забегали. Он сдвинул брови и стал глядеть в окно. Надежда засветилась в глазах Веревкина.

— Слушай, Рыжий, — начал он, — как ты не желаешь понять, что, если вас всех забрали, то у нас есть сведения правильные; тебе же не поможет запирательство. Ну, вещей не найдем, но все-таки тебе легче не будет. Сидеть пойдешь, только на большее время. А скажешь, где вещи, прежде всего мы тебя слабо пришьем к делу, будешь в сокрытии обвиняться; затем я дам тебе двадцать пять рублей, ей-Богу, сейчас даю, если не веришь...

Веревкин показал ему двадцатипятирублевый билет: Сенька угрюмо молчал, и надежда Веревкина увеличилась. Он продолжал:

— За нами пять минут не будешь числиться, сейчас же передадим тебя следователю: Лучше Пасху в тюрьме справлять, чем здесь, в сибирке, а Таньку твою отпущу...

Сенька при этих словах поднял на соблазнителя глаза.

— Все-таки будет, чтобы кто тебе передачу носил в тюрьму, а то и ее посажу, увидишь...

— Она, ей-Богу, не виновата, — сорвалось у Оеныси.

— Все равно, я ее примажу к делу, будет вам праздник.

— Таньку отпустите? — недоверчиво спросил Сенька, она, ведь, больная...

— Вот, чтобы я отца и матери не видел, — стал усиленно божиться Веревкин, — раз откроешься, сейчас отпущу и четвертную дам.

— А если ребята узнают, тогда мне будет, — сказал Рыжий.

Веревкин даже обиделся.

— За кого же ты меня считаешь? — воскликнул он: — не пойду же я «хевре» рассказывать, что ты подсеял. Для чего это мне, ты, ведь, можешь другой раз пригодиться.

— Так отпустите?

— Да говори где, как тебе не стыдно! — терял терпение Веревкин.

Сенька вздохнул и прошептал:

— Против сумасшедшего дома в овраге, в свалке зарыты.

— Кто с тобой был?

— Те же, кроме Таньки и Федьки.

— Честное слово?

— Говорю же вам.

— Ну, хорошо, — облегченно проговорил Веревкин, — ступай посиди.

— Только вы устройте, чтобы ребята не проведали.

— Я уж знаю. Когда приведем тебя, ты ударь «пант», спроси, кто выдал и ругайся, понял?

Сенька полуулыбнулся и вышел, потупя взор.

— Ну, а теперь, — воскликнул Веревкин, потирая руки, — я подведу этого мерзавца под карантин, я ему покажу, как за воровскую братию руку держать, будет он меня знать, я ему уж подсею, получить от хевры на орехи, останется доволен. Это у меня самое верное средство учить таких негодяев, я ему покажу характер.

Улыбнувшись улыбавшимся и понимавшим его товарищам, он отправился искать спрятанное добро.

Через час позвали Митьку в сыскную, где уже находился Сенька, довольный, что отпустили Таньку.

— Ну что, — обратился к Митьке Веревкин, — ты не скажешь, где вещи?

— Какие вещи? — удивился Митька.

Веревкин вскочил торжествующий и, вытащив шкатулку из-под стола, показал Митьке.

— А вот какие, теперь знаешь? — воскликнул он.

Краска залила лицо Митьки, он не верил своим глазам.

— Что, скрыл? Дурак! Если бы ты один воровал, тогда я понимаю, а когда взял с собою новичка, надежда плохая.

— Разве кто подсеял? — тихо, бледнее спросил Митька. —

— А что же —- Святым Духом узнали?

— Кто же это?

— Да твой приятель.

— Колька?